— Сегодня ночью мне, возможно, придётся долго говорить с Тареном. Если вы снова не будете спать и пойдёте на кухню, мы можем встретиться. А я не уверен, что сейчас это… разумно.

Меня словно пробило молнией, от макушки до пят.

— Почему?

— Потому что вчера мы оба были не очень рациональны.

Я уставилась на него. Фыркнула.

— «Не очень рациональны» — это теперь так называется?

— А как бы вы это назвали?

На язык хлынуло сразу с десяток определений. Ни одно не годилось для приличной беседы с королём за обеденным столом.

— Я бы назвала это «ночью, после которой я сожгла три кастрюли каши», — сказала я наконец. — И, кажется, четыре ложки.

— Вот именно, — спокойно ответил Морвен. — Я не хочу, чтобы сгорела четвёртая.

И вот тут мне стало ясно: он тоже боится. Не так, как я. Не шумно, не эмоционально, не с внутренними воплями и желанием спрятаться в кастрюлю. По-своему. Холодно, логически. Но боится. Того, что, если мы слишком быстро, слишком резко пойдём дальше, всё опять выйдет из-под контроля.

Это было… неожиданно трогательно. И ужасно неудобно, потому что в следующую секунду мне захотелось либо рассмеяться, либо обнять его, либо поцеловать. Ни один вариант не вписывался в рамки приличного поведения.

— Хорошо, — сказала я. — Я не приду на кухню ночью.

— Спасибо.

— Но, если я не смогу уснуть и начну бесцельно шататься по коридорам, виноваты будете вы.

— Приму к сведению.

Да что ж такое-то.

К вечеру вся кухня стояла на ушах. Проверка запасов больше ничего не дала. Ваниль так и осталась единственной испорченной банкой, и это нервировало сильнее всего. Когда находишь одну заразу, всегда кажется, что это лишь верхушка. Что где-то в стене уже побежала трещина, а ты не знаешь, насколько глубоко.

Близнецы ходили тише воды, ниже травы. Даже Берта была молчаливее обычного. Хельга сохраняла привычную суровость, но я заметила: она трижды проверила запоры на своей полке. Она не боялась за мясо, просто кухня была её территорией. И кто-то посмел зайти сюда грязными сапогами.

Уже затемно Лейра заставила меня выпить отвар прямо на рабочем столе.

— Я не больна.

— Ты истощена.

— Я не…

— Рина.

В одно моё имя она умела уместить целую лекцию. Я выпила. Отвар был чудовищен.

— Если я когда-нибудь умру, — сообщила я, возвращая кружку, — то исключительно от твоих зелий.

— Неправда. Ты умрёшь от собственного упрямства.

— Это хотя бы достойно.

— Это будет глупо.

Мы помолчали. Потом Лейра тихо добавила:

— Я не шучу. Будь осторожна. Если сначала полезли в кладовую, а потом — в саму ваниль, значит, они не тычутся вслепую. Кто-то смотрит и учится. Кто-то понял, что бить надо по тонкому.

— И что самое тонкое? — спросила я, хотя ответ уже знала.

Лейра посмотрела на меня так, что уточнять не потребовалось.

Я.

Не кухня. Не сахар. Не специи.

Я.

Всё остальное можно заменить. Меня — нельзя.

Вот тут страх и пришёл. Настоящий. Холодный. Поздний. И от этого — особенно противный.

Не за себя даже. За то, что, если со мной что-то случится, Морвен снова ухнет в пустоту. Все эти секунды, минуты, его «мне нравится», «мне не всё равно», ночь на кухне, рука в руке, бульон, торт — всё оборвётся. Станет, как было.

Нет. Этого я не могла допустить.

— Тогда им придётся очень постараться, — сказала я.

Лейра сжала губы.

— Не геройствуй.

— Я не геройствую. Я планирую.

— Это одно и то же, просто в твоём исполнении.

К ночи замок затих. Я честно пыталась выполнить обещание и не идти на кухню. Честно. Легла в кровать, укуталась в одеяло, закрыла глаза. Пролежала сорок минут, в течение которых успела: подумать о Морвене, подумать о ритуале, о ванили, о том, кто мог сунуться в кладовую, не стоит ли завести под подушкой нож (ведь нож под подушкой — это жутко неудобно), и ещё раз подумать о Морвене. После чего села на кровати и признала очевидное: сна не будет.

На кухню нельзя. Обещала. Ладно.

Я встала, накинула шаль, сунула ноги в тёплые тапки и решила просто дойти до галереи. Посмотрю на море, подышу. Воздух, как известно, полезен. Особенно когда у тебя в голове квартирует целый совет менталистов, один проклятый король и банка испорченной ванили.

Северная галерея ночью была пуста. Окна чернели, за ними тяжело ворочалось море. Волны разбивались о скалы внизу, и этот звук всегда действовал на меня странно: одновременно успокаивал и напоминал, какая я, в сущности, маленькая. А всё вокруг — огромное.

Я подошла к окну, положила ладони на холодный каменный подоконник и закрыла глаза.

Пять вдохов. Пять выдохов. Спокойно. Всё под контролем. Кухня под охраной. Запасы проверены. Лейра настороже. Каэль рыщет по замку с лицом человека, которому очень хочется кого-нибудь найти.

Морвен…

— Вы нарушаете договорённости, — раздался знакомый голос за спиной.

Я подпрыгнула. Натурально. Высоко. Так, что, если бы стояла не у окна, а у лестницы, скатилась бы кубарем до самого подземелья.

Развернулась. Король смотрел осуждающе.

Тёмная рубаха, жилет, волосы растрёпаны сильнее обычного. Стоит в тени колонны с таким видом, будто простоял там последние лет четыреста и является частью архитектурного замысла. Очень в его стиле.

— Я не на кухне, — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал достойно, а не как у человека, пойманного за попыткой стащить пирожное.

— Это формально верно.

— Значит, договор не нарушен.

— Значит, вы нашли лазейку.

— Я учусь у лучших.

Он шагнул ближе. Остановился в шаге от меня. Просто рядом.

— Тоже не спите? — спросила я.

— Тоже.

— Тарен?

— Тарен. И ещё Каэль. И мысли.

— Мысли мешают заснуть?

— Ужасная болезнь. Не рекомендую.

Я фыркнула. Мы замолчали. Море шумело внизу, ветер шевелил края моей шали.

— С ванилью мне жаль, — сказал он вдруг.

Я повернула голову.

— Это наблюдение или сочувствие?

— Я пока не научился различать.

— Тогда будем считать, что сочувствие. Мне приятно.

Он посмотрел в окно. Потом снова на меня.

— Мне не нравится, что вам угрожают.

Это было сказано просто и ровно. Но внутри меня что-то сжалось и расправилось одновременно.

— Мне тоже, — сказала я.

— Это влияет на мою способность мыслить.

— В каком смысле?

Он помолчал.

— Я думаю о вас чаще, чем о том, кто именно лез в кладовую. Это нелогично.

— Нет, — тихо возразила я. — Это как раз очень логично.

Он перевёл взгляд на мои руки, лежащие на подоконнике. Потом снова поднял глаза.

— Можно?

Одно-единственное слово. Я кивнула.

Не всю ладонь сразу, как вчера. Сначала только пальцы. Потом сжал осторожнее, крепче, и тепло от этого простого жеста разлилось по мне так быстро, что пришлось задержать дыхание.

Проклятье. Опять. Мир, кажется, окончательно решил, что покой мне противопоказан.

Мы стояли у окна, глядя на море. Рука в руке. И я подумала: если бы кто-то сейчас увидел нас со стороны, ничего бы не понял. Две фигуры в полутьме. Никакой страсти, никаких театральных жестов. Просто мужчина держит женщину за руку. Просто.

И в этом «просто» и была вся беда. Потому что для меня оно уже значило больше всего на свете.

— Рина, — сказал Морвен тихо.

— М?

— Если станет совсем опасно, я всё равно отправлю вас домой.

— Нет.

— Это не обсуждение.

— Это как раз обсуждение.

— Вы невозможная женщина.

— А вы невозможный король.

Он чуть сжал мои пальцы.

— Согласен.

И в этот момент где-то внизу грохнула дверь.

Мы оба резко обернулись. Звук донёсся с этажа под нами, со стороны хозяйственного крыла. Потом ещё один. Потом шаги — быстрые, несколько человек. И чей-то окрик.

Морвен выпустил мою руку мгновенно. Всё тёплое, тихое, хрупкое, что было между нами в эту минуту, исчезло, как если бы на свечу надели колпак.