Во-вторых, о ритуале. О цене. О том, как именно я скажу Морвену, что хочу привязать себя к нему магически на всю жизнь, и при этом не прозвучать как безумная романтическая мученица с плохим вкусом к драме. Эта мысли настолько выбивала меня из колеи, что почти затмила чесночный суп.

Но конечно же, пока он выигрывал. Это был, вероятно, не самый значительный пункт в списке, но по эмоциональному воздействию он уверенно обходил и Вирен, и ритуал. Потому что на проклятье можно чисто и искренне злиться, ритуала бояться, но думать о мужчине с супом, стоящим в переднике на кухне. О, это было слишком сладко.

К вечеру я окончательно поняла, что если не займу руки чем-то очень точным и сосредоточенным, то либо начну говорить вслух сама с собой, либо пристану к Лейре с вопросом: «А если он ещё раз так на меня посмотрит, это уже считается основанием для официального помешательства?»

Лейра, как человек мудрый и злобный, заметила моё состояние раньше меня.

— Не мечись, — сказала она, заглянув на кухню, когда я в третий раз без необходимости переставила банку с солью с одной полки на другую. — Ты меня нервируешь. И не только меня.

— Я не мечусь.

— Ты передвигаешь соль по кухне с видом полководца, который собирается штурмовать крепость. Это считается.

Я поставила банку на место и очень достойно скрестила руки на груди.

— Я думаю. Это говорят, полезно.

— Прекрати. В твоем случае, это максимально вредно.

— Не могу.

— Тогда думай молча. И медленнее. И отвернись. А то у тебя все написано на лице.

— Неправда!

— Рина. Ты сегодня дважды насыпала сахар в суп и один раз попыталась заварить чай лавровым листом. У тебя не просто мысли скачут. У тебя там ярмарка.

Я тяжело вздохнула.

— Это был не сахар. Это была соль. И чай с лавровым листом не худшая идея, которую я слышала за день.

— А худшая?

— Пока не решила. Между «привязать свою жизнь к проклятому королю» и «мне, возможно, это даже нравится» серьёзная конкуренция.

Лейра посмотрела на меня. Очень спокойно, максимально внимательно. Потом подошла и без предупреждения и ткнула пальцем мне между бровей. Я вздрогнула и в шоке воззрилась на нее.

— Вот здесь, — сказала она, — у тебя написано: «я собираюсь сегодня сделать что-нибудь очень глупое».

— Ничего не собираюсь.

Она что, еще и провидица?!

— Врёшь.

— Немножко, — я смущенно потупилась и ковырнула пол ножкой. Да что ж такое, веду себя с ней как нашкодившая девчонка.

— Значит, слушай меня. Сегодня никакой великой магии. Никаких сияющих бульонов, прорывов в пустоту и попыток приготовить любовь на открытом огне. Ты ещё не до конца восстановилась после отравления.

— Я не собиралась.

— Врёшь ещё раз.

Я отвела взгляд. В этом, конечно, была проблема дружбы с травницей и ведьмой. Обычные подруги хотя бы делают вид, что верят твоим оправданиям. Лейра даже не тратит время.

— Рина.

— Что?

— Что ты хотела сделать?

Я пошевелила на столе ложку. Потом салфетку. Потом ещё раз ложку. Наконец сказала:

— Проверить. Осторожно. Не как с бульоном. Тихо. Просто… еда плюс контакт. Без подвигов. Без того, чтобы снова выкладываться в ноль. Посмотреть, что будет.

Лейра закрыла глаза. На секунду. Очень выразительно.

— Ты понимаешь, что твоё «просто посмотреть» обычно заканчивается либо магическим прорывом, либо угрозой кухонному имуществу?

— Не всегда же…

— Хочешь, я позову Хельгу, и мы вместе составим список?

— Вы обе невозможны.

— Это потому, что ты одна, а нас двое, — невозмутимо ответила Лейра. — Ладно. Если ты всё равно сделаешь по-своему, то хотя бы сделай с головой. Что за блюдо?

Я оживилась. Не сильно, но достаточно, чтобы она сразу поняла: да, всё, пропала девка, уже придумала.

— Я хочу сделать рыбу.

— Почему рыбу?

— Потому что рыба сама по себе лёгкое блюдо. Она не слишком «эмоциональная», как, например, выпечка или шоколад. Если я возьму что-то простое, будет легче понять, что работает именно контакт, а не сам вкусовой удар. Форель в травяной корочке. С лимоном. И, может быть, немного тёплого масла с розмарином. Вкусно, достаточно просто, и никакой великой магии, обещаю.

Лейра кивнула.

— Уже лучше. Что вкладывать собираешься?

Я замолчала. Вот тут и начиналось самое неприятное.

— Не знаю, — призналась честно. — Не специально. Ничего большого. Что получится.

— Плохо, — сказала она. — Если не знаешь, что вкладываешь, значит, туда влезет всё подряд. От нежности до паники. А это взрывоопасная смесь.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста. Поддержка — мой профиль.

Она подошла ближе, опёрлась бедром о стол и стала очень серьёзной.

— Тогда давай так. Не любовь. Не страх. Вот просто забудь о них, хорошо? Ничего глубокого и сильного. Возьми что-то уже знакомое и безопасное. Доверие. Покой. Присутствие. Не «я умру за тебя», а «я здесь». Понимаешь разницу?

Я задумалась.

Понимала. Очень хорошо понимала. Потому что то, что я чувствовала рядом с Морвеном сейчас, давно вышло за пределы «ой, как волнительно». Там было что-то гораздо большее, и, если я попробую запихнуть это всё в одну тарелку, мы снова получим золотистое свечение на ползамка, и меня в полуобмороке.

— Покой, — повторила я медленно. — Или… нет. Даже не покой. Дом. Ощущение… место, где можно дышать полной грудью.

Лейра посмотрела на меня неожиданно мягко.

— Вот. Это уже похоже на рабочую мысль.

Потом, разумеется, всё испортила:

— И, если после этого ты всё-таки его поцелуешь, хотя бы сделай это так, чтобы он запомнил.

Я уставилась на неё.

— Я не собираюсь его целовать.

— Конечно.

— Лейра.

— Что?

— Если вы с Хельгой продолжите в таком духе, я уйду в монастырь.

— Не возьмут тебя там, не льсти себе.

— Почему это?

— Потому что тебя нельзя запирать в тишине. Ты там либо будешь петь песни, либо научишь монахинь варить ликёр.

Честно говоря, это звучало как вполне достойный карьерный путь, но сейчас было не до того.

Ужин я готовила сама. Лично. Никого не подпуская к форели ближе, чем на длину собственного ножа.

Рыба была прекрасная — серебристая, плотная, с чистыми глазами и запахом холодной реки. Я всегда считала, что по глазам рыбы можно многое понять о мире. Например, насколько он несправедлив, раз такую красоту всё равно приходится готовить.

— Если ты ещё раз погладишь форель по спине, Морвену пора начну ревновать, — заметила Хельга, проходя мимо с подносом.

— Иди режь своё мясо, женщина. Ты ничего не смыслишь в прекрасном.

— Уже режу. Просто хочу понять, с какого момента мне стоит волноваться за короля.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Нет, ну за что мне такая кухня.

Я натёрла форель солью, лимонной цедрой и мелко рубленным розмарином. Добавила немного масла. Совсем чуть-чуть белого перца. Никаких сложных конструкций. Никаких тяжёлых соусов. Только чистый вкус и тонкий, живой аромат. Потому что грешно было прятать такое сокровище под горой специй, как бы я их не любила.

И — да, я пыталась вложить именно то, о чём говорила Лейра.

Вместо бури в душе и полноты чувств, просто ощущение дома. Тихого места, где можно наконец перестать быть сильной, умной, смешной, колючей, правильной. Места, где можно просто сесть рядом и выдохнуть.

Я думала о том, как Морвен держал чашку с чаем обеими руками. О том, как поправил мне шаль, когда нёс на руках. О том, как сидел у моей постели и говорил «не всё равно» своим спокойным голосом так, что у меня внутри всё переворачивалось. О том, как обнимал меня на кухне после разговора о Вирен, осторожно, будто я могла рассыпаться.

Вот это я и вкладывала. Не «люблю до смерти». Не «спасу любой ценой». А «я рядом». И «ты можешь быть рядом». И «здесь не надо держать спину так прямо».

Магия пошла легко. Тихо. Без сияния. Без гула. Просто легла на рыбу тонкой золотистой плёнкой, почти невидимой, и растворилась в ней вся полностью, оставив лишь легкий флер.