Когда он это произнёс вот так, перечислив, разложив по пунктам с безжалостной логикой, это прозвучало… ну. Довольно жалко, если честно. Не бал, не закат над морем, не серенада под окном. Кухня, чай, тишина.

Но вот в чём штука: всё это было правдой. И мне было плевать, как это звучит.

— Да, — сказала я в третий раз. — Потому что в этот момент вы держали мою руку, и ваши пальцы дрожали, и вы были живым. Не на двадцать секунд и не на тридцать. Просто живым. И мне было все, потому что вы были рядом настоящий. И если вы сейчас извинитесь за это ещё раз, так помогите мне боги, Морвен, я найду эту сковороду.

Тишина. Грим под столом шумно вздохнул, как будто подтверждая: да, она найдёт. Она такая.

Морвен молчал. Смотрел на меня. Его руки лежали на столе, и я видела, как его мизинец: снова, опять, как вчера, как позавчера, сдвинулся. На миллиметр. В мою сторону.

— Я не буду извиняться, — сказал он.

— Вот и хорошо.

— Но каша всё равно без магии.

Я застонала и уронила голову на стол. Лбом в скатерть. Прямо рядом с тарелкой.

Он был прав. Каша была без магии. И обед будет без магии. И ужин. Потому что моя голова отказывалась думать о чём-то, кроме него, и мои руки отказывались вкладывать что-то, кроме того, что я к нему чувствовала, а то, что я к нему чувствовала, было слишком большим для одной тарелки каши. Слишком горячим, слишком сложным, слишком… слишком.

— Мне нужно время, — пробормотала я в скатерть. — День. Может, два. Чтобы прийти в себя. Чтобы разобраться с… вот этим всем.

— С чем конкретно?

Я подняла голову и посмотрела на него. На его красивое, пустое, невозможное лицо. На его серо-голубые глаза, в которых не было ничего и одновременно было всё.

— С вами, Морвен. С вами конкретно. Вы мне мешаете. Готовить, думать, спать, дышать. Вы сидите в моей голове и отказываетесь оттуда выходить, и из-за этого я сожгла три кастрюли каши, сломала четыре ложки и, кажется, окончательно потеряла рассудок.

— Четыре ложки? — переспросил он. — Каэль докладывал о трёх и половнике.

— Четвёртую я сломала сегодня утром. При мысли о вашей чёртовой руке.

— Мне следует ограничить ваш доступ к столовым приборам. В целях сохранности замкового имущества.

Я уставилась на него. Он на меня. Его лицо было совершенно, абсолютно, нечеловечески серьёзным, и именно поэтому я вдруг фыркнула. Потом хихикнула. Потом засмеялась, громко, в голос, потому что он это делал опять — шутил, не имея возможности шутить, был ироничным, не имея доступа к иронии, заставлял меня смеяться ровным, спокойным голосом, в котором не было ни грамма юмора, но который производил его из чистой логики и сухих фактов, как фокусник, достающий кролика из пустой шляпы.

— Вы невыносимы, — сказала я сквозь смех.

— Вы это уже говорили.

— Скажу ещё. Много, много раз.

— Рина, — сказал он после паузы.

— Что?

— Когда вы смеётесь, у вас морщится нос.

— Я знаю. Это ужасно.

— Нет. Это… — он замолчал. Подбирал слова. — Это единственное в этом замке, на что мне хочется смотреть.

Я перестала смеяться. Мгновенно. Как будто выключили звук.

— Это было наблюдение, — добавил он. — Не комплимент.

— Морвен.

— Да?

— Это был комплимент.

— Я не способен на комплименты. У меня нет эмоциональной базы для субъективных оценок.

— У вас нет эмоциональной базы, но вы только что сказали мне, что мой сморщенный нос — единственное, на что стоит смотреть в целом замке. Это комплимент, Морвен. Примите это.

— Я приму это к сведению, — сказал он с таким невозмутимым лицом, что я не могла понять, издевается он или нет, и именно эта невозможность понять была самым очаровательным и самым раздражающим в нём одновременно.

После завтрака я пошла к Лейре Мне нужен был совет. Профессиональный. Магический. И, может быть, человеческий тоже.

Лейра была у себя, перетирала какие-то коренья в ступке и выглядела так, будто не спала примерно столько же, сколько и я, только по другой причине: у неё на столе громоздилась стопка книг, и одна из них была раскрыта на странице с заголовком «Резонанс магических Сутей: теория и практика».

— О, — сказала она, увидев меня. — Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я знаю. В этом замке никто не делает комплиментов. Только наблюдения.

Лейра подняла бровь. Я плюхнулась на стул, положила голову на руки и издала звук, который был чем-то средним между стоном и мычанием раненого животного.

— Рассказывай, — сказала Лейра.

Я рассказала всё. Ночь на кухне. Чай. Руку. «Мне нравится». «Не собираюсь отпускать». Проклятие, которое не закрылось. Пригоревшую кашу. Три кастрюли. Четвёртую ложку. Его слова о моём носе, который морщится, когда я смеюсь.

Лейра слушала молча. Когда я закончила, она ещё немного помолчала, поставила ступку, сложила руки на груди и сказала:

— Ну, ты и влипла.

— Лейра, я знаю, что я влипла. Я не за диагнозом пришла. Я пришла за лечением.

— Лечения нет, — сказала Лейра с мрачным весельем. — Это не болезнь. Это любовь. От неё не лечат. От неё страдают, а потом либо выздоравливают, либо женятся.

— Лейра!

— Что? Ты хотела честность, я даю честность. Ты влюбилась в проклятого короля, который не может чувствовать в ответ, и теперь твоя магия сошла с ума, потому что ты вкладываешь в каждое блюдо не «тёплое утро», а «боже, какие у него руки». Это, Рина, классический случай эмоционального перенасыщения кулинарного мага. Редкий, но описанный в литературе. Я даже нашла параграф.

Она ткнула пальцем в раскрытую книгу. Я наклонилась, прочитала: «При сильной эмоциональной привязанности мага к конкретному субъекту возможна потеря контроля над эмоциональным спектром вложения. Рекомендуемое решение: либо устранение привязанности (нежелательно), либо интеграция привязанности в рабочий процесс (предпочтительно)».

— Интеграция привязанности, — повторила я.

— Именно. Ты не можешь вкладывать «тёплое утро», потому что все твои эмоции сейчас заняты им. Значит, перестань бороться с этим. Вкладывай то, что чувствуешь. Не «обобщённое тепло». А конкретное, личное, твоё тепло. К нему. То, что ты чувствуешь, когда он держит твою руку. Когда он говорит «мне нравится». Когда его пальцы дрожат. Вот это вкладывай.

Я замерла. Посмотрела на Лейру. На её тонкое лицо, на котором сейчас было выражение учёного, совершившего открытие.

— Ты хочешь сказать, что я должна готовить для него... с любовью? Буквально? Не с абстрактной «любовью-теплом-уютом», а с конкретной, моей, личной, направленной на него?

— Именно.

— Но тогда он почувствует. Не «тепло». Не «уют». Меня. Как с ванилью в торте. Только сильнее. Намного сильнее. Потому что тогда я пряталась за специей, а теперь…

— А теперь прятаться не за чем, — закончила Лейра. — Да. Он почувствует тебя. Целиком, Рина. И возможно это станет самым сильным оружием против проклятия, которое у нас есть.

Я сидела и думала. Мысли мешались, как тесто, которое замесили слишком быстро: комками, неровно, с пузырями воздуха. Но где-то под этим хаосом проступала логика. Странная, пугающая, правильная логика.

Проклятие «Пустота» блокирует эмоции. Но вчера ночью физический контакт его не активировал. Потому что прикосновение — не эмоция.

А что, если… что, если еда, приготовленная не с абстрактной эмоцией, а с конкретным, направленным, личным чувством сработает иначе? Не как таран, пробивающий стену снаружи, а как ключ, открывающий замок изнутри?

— Лейра, — сказала я медленно. — А что, если Резонанс, физический контакт и направленная эмоция — это три части одного ключа?

Лейра уставилась на меня. Потом на книгу. Потом снова на меня. Её глаза расширились.

— Продолжай, — сказала она.

— Резонанс усиливает мою магию рядом с ним, это мы знаем. Физический контакт обходит проклятие, потому что прикосновение — не эмоция. А направленное, личное чувство — не абстракция, которую проклятие научилось блокировать, а что-то конкретное, адресное, живое. Проклятие знает, как бороться с «теплом вообще». Но что, если оно не знает, как бороться с «Рина любит Морвена»?