Шоколад привезли за день до срока. Каэль, видимо, лично пообещал гонцу что-то настолько убедительное, что тот проделал двухдневный путь за полтора дня и приехал в замок на полумёртвой лошади, зато с двумя килограммами солиренского горького шоколада в седельной сумке.

Я приняла шоколад как принимают новорождённого: нежно, трепетно, проверяя каждую плитку.

— Больше половины какао, — прошептала я, ломая уголок и пробуя на язык. Горечь, глубина, маслянистое послевкусие. Идеально. — Каэль, вы умничка.

— Я капитан стражи, — сказал Каэль. — Но спасибо.

— Вы знаете, что завтра?

— Двадцать третье.

— Вы знаете, что я собираюсь делать?

Каэль помолчал.

— Лейра рассказала.

— И?

— И я не буду вас останавливать.

— Даже если он разозлится?

— Он не может разозлиться.

— Он может разозлиться, как с имбирём.

Каэль побледнел, подумал, потом сказал решительно:

— Я буду стоять за дверью. На всякий случай.

— Каэль.

— Что?

— Вы хороший друг.

Каэль посмотрел на меня долго и неловко, как человек, которому сказали что-то, к чему он не привык. Потом буркнул что-то неразборчивое и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. Но я видела: его уши покраснели.

Двадцать третье. Четыре часа утра.

Замок спал. Стража на стенах, Хельга в своей комнате, близнецы в каморке. Берта, может быть, не спала: у меня было стойкое подозрение, что Берта не спит вообще, а просто периодически закрывает глаза и притворяется, чтобы не пугать окружающих.

Кухня была пустой, тёмной, холодной. Я растопила малый очаг, бросила поленья, раздула огонь, зажгла по очереди много свечей, пока кухня не налилась тёплым, мягким, живым светом. Закатала рукава, повязала фартук, достала шоколад.

И начала.

Шоколад нужно ломать на куски: мелкие, неровные. Бросить в миску, добавить масло крупными кусками, поставить на водяную баню. Медленно, терпеливо. Шоколад не любит спешки. Шоколад, как Морвен, раскрывается постепенно, слой за слоем, и, если торопить, свернётся, станет зернистым, потеряет блеск.

Мешать деревянной ложкой, и только деревянной! Металл убивает вкус. Смотреть, как чёрное и золотое сливаются в тёмную, густую, блестящую массу. Запах разворачивался медленно, заполняя кухню: горький, глубокий, обволакивающий. Шоколад пах богатством, роскошью, удовольствием, и на секунду мне стало почти больно готовить это для человека, который не мог наслаждаться. Почти. Потому что он сможет это сделать, пусть хотя бы секунд на тридцать, а может даже на минуту. И ради этой минуты я стою тут в четыре утра.

Яйца разбила, отделила белки от желтков. Желтки надо растереть с сахаром до белой, пышной пены. Это долго, рука устаёт, плечо ноет, но растирать и растирать, пока не станет воздушным, лёгким, как облако. Влить шоколадную массу тонкой струйкой, помешивая. Тёмное в светлое, горечь в сладость.

Муку нужно немного. Просеять, добавить, мешать лопаткой снизу вверх. Не выбивать воздух, потому что воздух в шоколадном тесте — это жизнь. Без воздуха получится камень, с воздухом будет облако.

Ваниль. Стручок разрезать вдоль, ножом выскрести семена: крошечные, чёрные, как звёзды на кончике ножа. Высыпать в тесто, перемешать. Запах поплыл по кухне, сплетаясь с шоколадом, и на секунду мне стало слишком хорошо, красиво, правильно, как будто этот торт готовился всю мою жизнь, а я только сейчас об этом узнала.

Белки надо взбить в крепкую пену и ввести в тесто осторожно, нежно, складывающими движениями, пока не станет однородным, тёмным, бархатным, с пузырьками воздуха, которые поблёскивают в свете свечей.

Форму смазать маслом, залить тесто, поставить в печь. И ждать.

А пока тесто печётся сделаем ганаш. Горячие сливки надо влить в шоколад, мешать до тех пор, пока не станет гладким, блестящим, текучим, как жидкий шёлк. Попробовать и зажмуриться, потому что вот оно. Идеально: горько-сладкий, тёплый, глубокий, с тенью ванили, которая проступает в послевкусии, как голос сквозь стену.

И всё это время, пока руки работали, я вкладывала. Не как обычно, не отдельными нотами: «тепло», «уют», «ностальгия», а всем сразу. Потому что настоящие чувства не бывают по отдельности. Настоящее чувство — это суп, в котором десять ингредиентов, и ни один не лишний.

Я думала о маме. О том, как она ставила меня на табуретку. О том, как говорила «мешай медленно». О том, как я просыпалась в воскресенье от запаха булочек и знала, ещё с закрытыми глазами, что мир хороший, что всё правильно, что я дома. Я думала об этом и вкладывала это в тесто, в каждое движение рук, и магия текла из меня густая и тягучая, как мёд. Татуировка на запястье мягко пульсировала, руки покалывало, и в какой-то момент я поняла, что по щекам текут слёзы.

Да, я плакала в тесто. Хельга была права. Но тесто от этого получалось только лучше, потому что слёзы — это тоже честность. Тоже соль в сладком.

Торт был готов к полудню.

Тёмный, влажный, тяжёлый, покрытый блестящим ганашем, который стекал по бокам, как тёмный бархат. Красивый, страшно красивый, если торт может быть страшно красивым. На тёмной поверхности ни единой трещинки, ни единого пузырька. Идеальный.

Я смотрела на него и чувствовала странное. Гордость, конечно: я была хороша, я была великолепна, этот торт был лучшим, что я когда-либо пекла, и скромность — для тех, кто печёт хуже. Но ещё и страх. Тихий, ноющий, сидящий где-то под рёбрами. А что, если не сработает? Что, если шоколад не пробьёт? Что, если ваниль тут лишняя? Что, если он посмотрит на торт пустыми глазами и скажет «нецелесообразно»?

И ещё шептало: а что, если сработает? Что тогда? Что ты будешь делать, когда он почувствует радость, когда его глаза оживут, когда он посмотрит на тебя, и ты не сможешь больше делать вид, что это просто работа?

— Заткнись, — сказала я своему страху, и Хельга, которая стояла рядом и созерцала торт с выражением священного трепета, покосилась на меня с подозрением.

— Я не с вами, — уточнила я.

— Надеюсь. — Она помолчала и добавила: — Торт хорош.

— Я знаю.

— Нет. Ты не понимаешь. Он хорош. Я тридцать лет готовлю, я видела разное. Этот торт — лучшее, что я видела на этой кухне. Когда-либо.

Я посмотрела на Хельгу, на её грубое, красное, обветренное лицо, на котором сейчас было уважение. Настоящее, тяжёлое, как кухонный нож. Уважение от человека, который не раздаёт его бесплатно.

— Спасибо, Хельга.

— Не благодари. Неси. Только переоденься сначала и умойся. Ты с ног до головы в муке и шоколаде.

Я осмотрела себя, вздохнула и побежала одеть свое праздничное желтое платье. Мама всегда говорила, что я в нем похожа на цыпленка. Ну, и пусть. Другого такого же праздничного я все равно не взяла. Не думала, что буду вылезать с кухни. Да и это кинула просто потому, что он было тонким и занимало мало места. Тонким, замерзну. Ничего, свечи от торта согреют.

Со свечами получилась отдельная эпопея. Двадцать девять тонких праздничных свечей в замке, где «праздничное» — это когда на ужин дали второй кусок мяса, найти было непросто.

Лейра помогла. У неё, как у травницы и, по сути, ведьмы, нашлись свечи для ритуалов: тонкие, восковые, пропитанные лечебными травами. Не совсем праздничные, но подходящие.

— Они пахнут мятой, — предупредила Лейра.

— Мята — ясность ума. Пусть пахнут. Ему пригодится. И ты не представляешь, что это будет за запах: шоколадно-мятный торт. Мм, вкусняшка.

Лейра только хмыкнула, но я знала, она будет с Каэлем за дверью.

Двадцать девять мятных ритуальных свечей, воткнутых в шоколадный торт, выглядели… Ну, не идеально. Немножко торчали в разные стороны, немножко напоминали ежа. Но это были свечи, на торте, на день рождения, впервые за шесть лет, и если кто-то скажет мне, что они кривые, я этому кому-то объясню подробно, как он неправ.

Зажечь все двадцать девять. Руки дрожали, спичка тоже.

Готово. Торт стоял передо мной: тёмный, блестящий, с двадцатью девятью маленькими огоньками, которые плясали и отражались в глазури, как звёзды в ночном озере. Я подняла его — тяжёлый, тёплый от свечей, от шоколада, от всего, что я в него вложила.