— Ничего.

— Лейра.

— Ничего, Рина.

— Лейра, я могу быть очень, очень, очень настойчивой. Ты это знаешь. Я неделю выбивала из Каэля информацию, а Каэль — гранитная скала. Ты не гранитная. Ты известняк. Красивый, но крошишься.

Лейра фыркнула, но сдалась.

— Двадцать третьего будет день рождения Морвена. Двадцать девять лет.

Я моргнула.

— День рождения? Через пять дней? И я об этом только узнаю?! Да вы с ума сошли, мне надо подготовить целый банкет, мне надо…

Лейра цыкнула на меня, посмотрев долгим, тяжёлым взглядом.

— Его не празднуют. Шесть лет не празднуют. Какой смысл? Он не чувствует радости, благодарности, и даже разницы между обычным вторником и днём, когда он родился. Советники предлагали формальный приём: традиция, символ. Он отказал. «Нецелесообразно», сказал. Праздновать день рождения человека, который не может праздновать, нецелесообразно.

Нецелесообразно. Я поставила кружку с отваром. Аккуратно. Медленно. Потому что, если бы сделала это быстро, я бы её разбила.

— Шесть лет, — сказала я, и мой голос звучал странно: тихо, ровно и опасно, как кипящее молоко, которое вот-вот убежит. — Шесть лет, и ни один человек в этом замке не отметил его день рождения? Ни один? Ни разу? Ни свечи, ни подарка, ни хотя бы «поздравляю, Ваше Величество, рада, что вы живы»?

— Он сам запретил…

— Мне плевать, что он запретил! — я встала, и табурет скрипнул по каменному полу. — Он запретил? Он не чувствует? Ему нецелесообразно? Знаете, что нецелесообразно? Шесть лет делать вид, что человек не родился! Позволять проклятию отнять у него ещё и это! Проклятие забрало чувства, ладно. Но день рождения не чувство, Лейра. Это факт. Он родился. Он жив. И кто-то, хоть кто-то, должен ему об этом сказать!

Лейра смотрела на меня молча, и её тёмные глаза блестели.

— Ты собираешься, — произнесла она. Не вопросительно, утвердительно.

— Я собираюсь испечь ему торт. Шоколадный. Лучший шоколадный торт в его жизни. Поставлю двадцать девять свечей, принесу лично и скажу «с днём рождения». Если он выгонит меня, пусть выгоняет. Но сначала он попробует. Еще ни один человек не смог устоять против моего шоколадного торта. Даже без магии. А я собираюсь вложиться так, что он язык проглотит от счастья!

Лейра молчала секунд десять. Потом произнесла:

— Тебе нужен усиленный восстановительный отвар. Если ты будешь вкладываться так, как я думаю, стандартного не хватит.

— Это «да»?

— Это «я приготовлю тебе отвар и буду стоять за дверью на случай, если ты упадёшь в обморок». Ты ненормальная южанка, и я устала тебе это говорить.

Я обняла её быстро, крепко, неожиданно для нас обеих. Лейра застыла, как кошка, которую обняли без предупреждения. Потом неохотно, медленно, будто вспоминая забытый навык, положила руку мне на спину. Одну. На секунду.

— Иди, — проворчала она нежно. — И прекрати меня обнимать. У меня репутация.

В тот вечер в дневнике я составила план.

День 14. Шоколадный торт на день рождения Морвена. Двадцать третье число. Через пять дней.

Что нужно:

Шоколад. Каэль отправил гонца, четыре дня, должен успеть.

Рецепт. Разработать. Шоколад плюс что? Какой эмоциональный спектр? Радость, детская, звонкая, яркая? Или тепло? Или что-то совсем другое?

Свечи. Двадцать девять штук. Найти. Где в этом замке нормальные свечи? Тонкие, праздничные? Не факелы, СВЕЧИ.

Подготовить морально СЕБЯ. Потому что после яблочного пирога я знаю, что может произойти. И я боюсь. Не того, что не сработает, а того, что сработает. Слишком сильно.

P.S. Всё-таки радость. Пусть это будет радость. Ему нужна радость, не тоска, не память, не ностальгия. Он и так тоскует, даже если не чувствует этого. Пусть будет радость. Пусть будет свет.

P.P.S. Нужно заказать ещё корицы. И ванили. Зачем мне ваниль? Не знаю. Просто нужна.

Ладно, враньё. Знаю. Но не напишу.

Следующие четыре дня я жила в двух параллельных реальностях.

Первая — обычная. Завтраки, обеды, ужины с Морвеном. Каша с корицей, суп с шафраном, рагу с розмарином. Стабильные двадцать пять, тридцать пять секунд живых глаз. Разговоры: мои монологи, его вопросы. Мы начали обсуждать специи. Он читал о них ночами, я рассказывала днями, и где-то между «кардамон используется в восточной кухне Халифата уже много сотен лет» (он) и «кардамон пахнет как поцелуй: неожиданно, пряно и хочется ещё» (я) образовалось что-то. Не дружба, дружба подразумевает равенство, а мы были повар и король, здоровая и проклятый, чувствующая и пустой. Но что-то. Нить. Тонкая, невидимая, протянутая через стеклянную стену.

Он стал говорить больше. По местным меркам прямо разболтался. Короткие фразы, точные наблюдения. «Вы сегодня устали, у вас тени под глазами темнее, чем вчера.» «Вы поменяли рецепт хлеба, корка другого оттенка.» «Грим ждёт вас у двери кухни каждое утро. Раньше он ждал только меня.»

Последнее, произнесённое тем же ровным голосом, заставило меня покраснеть так, что веснушки, наверное, потерялись на фоне.

Грим — предатель. Большая милая собака-обнимашка размером с телёнка.

Вторая реальность была секретной. Операция «Торт».

По ночам, в своей комнате, при свечах, с блокнотом и остервенением учёного, которому осталась неделя до конца света, я разрабатывала рецепт. Шоколадный торт — это не просто «смешай шоколад с мукой и запеки». Шоколадный торт с кулинарной магией — это заклинание. Каждый ингредиент как нота, каждая нота должна звучать в общей мелодии. И мелодия, которую я хотела сыграть, называлась «радость».

Не взрослая, сдержанная радость, которая бывает от хорошего известия или выигранного спора. Детская. Чистая. Та, что случается, когда тебе шесть лет и тебе дают торт, и на нём свечи, и все поют, и мир сияет, и ты ещё не знаешь, что такое «горе» и «проклятие», и «пустота». Просто все хорошо.

Вот эту радость я хотела вложить в торт. Для этого мне нужно было вспомнить её самой — найти внутри себя ту шестилетнюю девочку, которая стоит на табуретке и мешает тесто, а мама рядом и улыбается.

Ингредиенты я подобрала за три бессонные ночи.

Шоколад: горький, настоящий, не меньше половины какао. Основа и глубина. Шоколад не просто сладость, шоколад — это сложность, замаскированная под простоту. Как Морвен: снаружи одно, внутри совсем другое.

Масло сливочное, щедро. Потому что радость она такая, не бывает маленькой, экономной, дозированной. Радость — это когда масла не жалко.

Сахар положила, но немного. Щепотку соли. Радость без горечи — ненастоящая. А мне нужна настоящая.

Яйца свежие, деревенские, с ярко-оранжевыми желтками. Солнце в тесте. Свет.

Муку добавила совсем чуть-чуть. Шоколадный торт не должен быть полностью из теста, он должен быть влажным, тяжёлым, тающим, чтобы ложка входила как в облако и каждый кусочек растворялся на языке.

И специи. Вот тут я думала долго.

Корица? Ностальгия, дом, тепло. Но не для этого торта. Шафран? Нет, это яркая, звонкая радость, почти агрессивная, а мне нужна мягкая.

Ваниль.

Да. Ваниль.

Мы уже обсуждали, что такое ваниль. Тепло кожи. Присутствие. «Ты не один.» И чувственность, да, но не пошлая, не грубая. Тонкая. Как невесомое прикосновение к руке. Как пальцы, которые сплетаются. Как взгляд, который длится на секунду дольше, чем нужно.

И если быть честной, а я обещала себе быть честной, потому что кулинарная магия не терпит фальши, я добавляла ваниль не только ради магического эффекта. Этот торт был не просто заданием. Этот торт был подарком. От меня — ему. И я хотела, чтобы в нём была я. Моя ваниль, мой запах, то, что он назвал «призрак аромата» за завтраком, тысячу лет назад, на четвёртый день.

Я понимала, что делаю. И мне было страшно. Но я всё равно тянулась за стручком ванили, потому что вот что я поняла за эти недели: нельзя готовить с магией и при этом врать. Кулинарная магия не терпит фальши. Если я вложу в торт радость, но спрячу от него себя, торт это почувствует. Тесто почувствует. И не поднимется. Или поднимется криво. Или будет вкусно, но не так. Не до конца. Не по-настоящему. Соль в сладком — вот честность. А ваниль — это я.