Мы сидели на полу: травница и повариха. И молчали. Потом Лейра протянула руку. Я дала ей ложку. Она зачерпнула варенье, попробовала. Её брови поднялись.

— Это что?

— Инжир. Бабушкин рецепт. Мама прислала.

— Это невероятно. Как ты… Нет, это же не магия. Это просто варенье.

— Просто варенье. Без магии. Инжир, сахар, лимон и любовь. Бабушкин рецепт.

— Бабушкин рецепт, — повторила Лейра. И замолчала. И я заметила, что она тоже моргает часто и быстро.

— Лейра? У тебя была бабушка?

Долгая, тяжёлая пауза.

— Была. Она тоже готовила. Не варенье только, отвар. Из диких трав. Горький, мерзкий, пахнущий как…

— Обувь тролля?

Лейра фыркнула, неожиданно очень тепло.

— Хуже. Обувь тролля — это комплимент. Бабушкин отвар пах как внутренность обуви тролля. Но лечил от всего. Я его ненавидела и пила каждый день. Потому что бабушка.

— Потому что бабушка, — повторила я.

Мы посмотрели друг на друга. Две женщины с бабушками: одна южная, другая северная. Одна — варенье, другая — отвар. Разные, как специи из разных концов мира. И одинаковые.

— Лейра, ты моя подруга. Ты в курсе?

— Нет. Я твой лечащий маг. Это профессиональные отношения.

— Ты моя подруга, которая сидит со мной на полу и ест варенье ложкой из банки.

— Это диагностическая процедура. Я проверяю качество продукта.

— Ты берёшь вторую ложку.

— Продукт требует повторной проверки.

Я рассмеялась сквозь слёзы, сквозь сопли. И Лейра улыбнулась. По-настоящему, широко и открыто. И стала внезапно просто нереально красивой. На три секунды. Потом убрала улыбку обратно, спрятала, заперла на замок, колючки вернула на место. Но я видела. И запомнила.

Мы доели банку в тишине. Тишина была тёплой, сладкой, инжирной.

После обеда, который прошёл штатно: рагу с розмарином, тридцать секунд, Морвен снова смотрел на меня дольше, чем на еду. Я решила сварить варенье.

Своё, из инжира. Не бабушкино, его больше не было, банка пуста, и это ощущалось как маленькая утрата. Своё. По тому же рецепту, с теми же пропорциями, но моими руками, моим теплом, на этой северной кухне, где три недели назад стояли три горшка со специями, и ничего больше.

Инжир Каэль нашёл сушёный, привозной, из южных торговых поставок. Не тот вкус, конечно, но сойдёт. Замочить, размягчить, добавить воды, лимонного сока и варить. Медленно, на маленьком огне, помешивая деревянной ложкой и напевая что-то старое, бабушкино.

Хельга стояла рядом и наблюдала.

— Это не для короля? — спросила она.

— Нет. Для меня.

— Зачем?

— Затем, что иногда повару нужно готовить для себя. Не для кого-то, а просто для себя. Чтобы вспомнить, кто ты, откуда и зачем. Потому что если я забуду, кто я, то не смогу готовить для него. Кулинарная магия питается эмоциями, Хельга, а эмоции питаются жизнью. Моя жизнь — это инжир, Солирен, бабушка и мама. Если я это потеряю, я потеряю всё.

Хельга молчала. Потом ушла и вернулась через десять минут с мешочком.

— Что это?

— Сухие ягоды. Северные. Морошка. Мы варим из них… нечто. Не варенье, не то слово. Но похоже. Моя мать варила.

Я открыла мешочек, понюхала: кисло, терпко, с горчинкой. Незнакомо, но живо.

— Покажете? — спросила я.

Хельга кивнула. И впервые за три недели встала рядом со мной у плиты. Плечом к плечу. Два повара, две кухни, юг и север. Мы варили каждая своё: инжир — сладкий, тягучий, южный; морошка — кислая, терпкая, северная. Запахи смешивались, переплетались, спорили друг с другом и находили баланс. Как мы.

Берта сидела в углу и впервые за всё время не чистила репу. Она смотрела на нас, на плиту, на два котелка рядом, и улыбалась. Морщинистой, стариковской, настоящей улыбкой.

— Вот так, — пробормотала она. — Вот так и надо. Две поварихи у плиты. Как в старые времена. Как при королеве Алисии. Тогда тоже варили вместе.

У меня защипало в носу. Нет, в третий раз за день не буду. Точно не буду. Ни за что.

Ладно, может, одну слезинку. Маленькую. В инжирное варенье. Оно от этого только лучше.

Вечером того же дня, после ужина (суп с тыквой и шафраном, двадцать пять секунд) я шла к себе и столкнулась с Каэлем в коридоре. Это был не обычный Каэль. У этого было лицо, которое я привыкла видеть, когда он сообщал новости, которые ему самому не нравились. Такое лицо бывает у скалы, которой сообщили, что на неё сейчас упадёт другая скала.

— Рина. Нужно поговорить.

Мы зашли в малый кабинет: каменная комната с камином, столом и двумя стульями, где Каэль иногда работал с бумагами.

— Что случилось? — спросила я, потому что по лицу мужчины явно случилось.

— Советник Тарен случился, — сказал он тяжело, как удар молота по наковальне.

— Это который такой умного вида дядечка? Он сверлил меня глазами за завтраком с королем. Я ему не понравилась, - пожаловалась.

— Главный советник Его Величества. Ведает внешней политикой и дипломатией. Умный человек. Опасный человек.

— Опасный в каком смысле?

— В том смысле, что он прагматик. Для него существует только одно — благо королевства. Всё остальное лишь средство. Люди — средства. Чувства — помеха. Он идеальный советник для короля, который не чувствует.

Что-то в голосе Каэля мне не понравилось. Что-то тревожное, как запах подгоревшего молока. Ещё не катастрофа, но нужно действовать быстро.

— И что он сделал?

— Он организовал визит. Дипломатический визит. Из Эльмора.

— Эльмор — это…Простите, я не сильно в географии.

— Западное королевство. Утончённое, дипломатичное, богатое. И лицемерное, как кошка у рыбной лавки.

— И зачем вам, нам Эльмор?

Каэль помолчал так тяжело, как человек, которому предстоит вытащить занозу размером с бревно.

— Принцесса Ивелин. Младшая дочь короля Эльмора. Двадцать четыре года. Образована, умна, красива. Владеет двумя языками, ментальной магией и искусством светской беседы на уровне, от которого хочется выброситься в окно из-за собственной неполноценности.

— И она едет сюда.

— Едет.

— Зачем?

Каэль посмотрел на меня долгим, тяжёлым, извиняющимся взглядом, а Каэль не извинялся никогда, это было не в его природе, как не в природе скалы — кланяться.

— Тарен считает, что Морвену нужна жена. Королева. Для укрепления внешних союзов, стабилизации династии и, его словами, «демонстрации нормальности правящего дома».

Тишина. Оглушительная тишина.

Внутри что-то сжалось. Маленькое, горячее, болезненное, как комок теста, который перемесили слишком сильно, и он стал жёстким, плотным, мёртвым.

— Жена, — повторила я.

— Потенциальная невеста. Визит на самом деле смотрины. Официально, конечно, дипломатическая миссия, обсуждение торговых соглашений. Неофициально все всё понимают.

— И Морвен согласился?

— Морвену всё равно, — ответил Каэль, и в его голосе была горечь. — Ему всё равно, жениться он или нет, на ком, зачем. Тарен представил это как политическую необходимость, и Морвен согласился. Потому что логично. Потому что королевству нужен наследник. Потому что чувства, которые могли бы возразить, отсутствуют.

Я молчала. Мои руки лежали на коленях, и я смотрела на них: на мелкие ожоги от кухонного пламени, на пятна от куркумы на указательном пальце, на татуировку с розмарином на запястье. Руки повара. Не руки королевы.

— Когда? — спросила я.

— Через четыре дня.

— Четыре дня.

Каэль наклонился вперёд. Голос стал тише, мягче, голос друга, не капитана.

— Рина, ты понимаешь: Тарен не враг. Он действует в интересах короны. Но он не знает того, что знаю я. Не знает про секунды, про улыбку, про торт. Для Тарена ты просто повар. Удобный инструмент, который временно облегчает симптомы проклятия. Он не видит большего.

— А большее есть? — спросила я, и голос, предатель, дрогнул.

Каэль посмотрел на меня. Долго, внимательно, с той особенной тяжестью во взгляде, которая бывает у людей, наблюдающих за чем-то одновременно прекрасным и невозможным.