Утро свадьбы началось не с колоколов, а с шагов и ругательств. В мою комнату ворвалась Хельга с платьем и взглядом генерала, Берта со шпильками, которые я боялась даже брать в руки и мама, заранее утирающая слезы. Она несла коробки, пахнущими лавандой и южным солнцем. Близнецы тащили тазы с горячей водой, чтобы сделать мне прическу. Даже Лейра заглянула, сунула мне флакон с каплями «от дрожи в голосе» и буркнула: «Пей за час. И не реви до алтаря, иначе вся красота потечет». После чего она осмотрела все это поле битвы и по-тихому сбежала.

Платье мое было не похоже на традиционное шёлковое облако. Но оно было моим. Когда я спросила о традиционном свадебном цвете Валькерии, Морвен лишь улыбнулся и сказал, что я — будущая королева, а потому могу выходить замуж в чем угодно. И я все равно буду красивой.

Так что мое платье было тёплого, пряного оттенка, как шафран, смешанный с паприкой, с подолом, который не волочился по полу и не путался в ногах. Вышивка по краю шла не северными узорами, а знакомыми мне завитками: колосья, звёздочки аниса, веточка розмарина. Хельга шила его сама, ворча на каждую строчку и вытирая глаза тыльной стороной ладони. Корсет был удобным и не стягивал рёбра. Рукава спускались до локтя, чтобы не лезли в тесто и не путались под рукой. Фартук мы придумали такого же цвета что и платье и более широкий чем обычно, чтобы спасти платье от еды. Хельга подумала обо всем. Теперь он висел на крючке у двери.

Я нервничала. Конечно, мне было далеко до невест из дамских романов, но это не мешало мне трястись как осиновый лист. Руки дрожали. Через связь я чувствовала Морвена. Его волнение накладывалась на мое и множилось. Он дышал ровно, пытался себя контролировать. Но связь не врала: его сердце билось чаще, чем у Грима на пробежке. Он боялся, что я передумаю. В последний момент. У двери. На пороге.

Меня привезли к маленькому уютному храму недалеко от замка. Религия здесь не любила пафоса как в Солирене. Я тайком выдохнула. Больше всего я боялась опозориться перед огромной толпой народа. Но нет, в храм пустили лишь узкий круг. Остальные будут позже на праздновании.

Когда двери в храм распахнулись, я увидела Морвена. Он стоял в темно камзоле с такой же вышивкой, как и на моем платье, с волосами, зачёсанными назад, и нервно сжимал руки. Храм был очень милый и по-валькерийски простым. Король стоял под каменной аркой, увитой сухим плющом и ветками горной рябины и смотрел на меня. В его глазах я видела столько невысказанных чувств, столько искреннего восхищения, что губы задрожали.

Я шла медленно, потому что ноги не слушались. В храме было очень тихо. Я не могла смотреть по сторонам. Боялась, что если оглянусь, то обязательно споткнусь. Связь натянулась, зазвенела. Когда я поравнялась с Морвеном, он осторожно взял меня за руку, нечто хрупкое и бесконечно ценное.

Церемония действительно была короткой, но даже ее я не запомнила. В ушах стоял гул, коленки дрожали. Пожилой архиепископ прочёл вступительные слова, что-то о вечности, любви и долге. На словах о детях Морвен кашлянул, я стремительно покраснела. Потом он соединил наши руки, обвязал их лентой и подвел к алтарю, который был спрятан за ширмой. На таинство с Богом никто не должен был смотреть кроме него и нас.

Мы подошли и положили руку на ледяной каменный алтарь. И в том же самый миг он стал теплым и вспыхнул ярким светом, заливая все пространство вокруг. Я на миг зажмурилась, а когда открыла глаза, Морвен стоял и обнимал меня. Лента на наших руках исчезла, а на запястьях появились тоненькие едва видные татуировки. Я поднесла руку поближе и улыбнулась. Цветок ванили и северная рябина.

Когда мы вышли из-за ширмы и подняли вверх руки, небольшой храм взорвался грохотом голосов. Думаю, он еще не слышал столько радости разом. Я наконец смогла выдохнуть и рассмотреть гостей.

Тарен стоял совсем рядом, в парадном камзоле, с лицом человека, который наконец смирился со всем и начинает получать удовольствие. Каэль стоял на вытяжку, и его подбородок дрожал с первой минуты до последней. В дальних рядах, по правую руку от прохода, чинно сидели двое из делегации Эльмора, остальных не пустили: в праздничных тёмных камзолах, очень тихие, наблюдавшие за северным обрядом с той осторожностью, с какой обычно наблюдают за стихийным явлением.

Лейра с Хельгой и Бертой сидели почти в обнимку, и вытирали глаза платочками. Мама, не скрываясь, плакала навзрыд. А близнецы синхронно шмыгали носами.

И конечно в проходе сидел он, Грим, и очень вежливо вилял хвостом. Наше большое пушистое счастье. Морвен провел целую баталию с архиепископом, но выторговал ему разрешение присутствовать на нашей свадьбе как члену семьи.

Но всё это было прелюдией, как специи перед главным блюдом. Мы вышли их храма и на нескольких экипажах вернулись в замок, где нас криком и гомоном встретила основная масса гостей. Я с подмогой быстренько рванула на кухню, где мы закончили последние приготовления.

Главное началось, когда двери большого зала распахнулись и все гости увидели стол.

Я стояла в дверях кухни, в том самом фартуке поверх свадебного платья и смотрела, как все замирают при виде того, что мы с Хельгой, Бертой и близнецами сотворили за три дня.

Стол тянулся через весь зал, длинный, как дорога из Солирена в Валькерию, и на нём стояло всё. Вся наша история, от первого дня до последнего, разложенная по тарелкам и мискам, дымящаяся, пахнущая, живая.

Тыквенный суп с корицей в огромных глиняных супницах, оранжевый, бархатный, с разводами сливок на поверхности. Пирожки с капустой, горячие, золотистые, с хрустящей коркой. Каша с мёдом и корицей в маленьких порционных горшочках. Рагу с розмарином, густое, ароматное, томлённое шесть часов, как мои чувства к этому человеку: долго, медленно, до полной готовности.

Яблочный пирог. Бабушкин. Огромный, на три противня, с золотистой решёткой из теста, через которую проглядывала начинка — мягкие дольки яблок, корица, чуть-чуть лимонного сока, чтобы не было приторно. Память. Самый сильный ингредиент из всех.

Варенье из инжира в маленьких стеклянных плошках, тёмное, густое, южное, как я сама. Глинтвейн в кувшинах, пряный, горячий как наша любовь. Валькерийская рыба, запечённая с травами по рецепту Хельги. Оленина с брусничным соусом, потому что север тоже умеет быть вкусным, просто стесняется.

Я плюнула на все условности и накрыла на стол все блюда разом. Без разделения во времени. Потому что мне так захотелось. Имею право раз в жизни.

Лишь центр стола был пустым. Торт — единственное, что я оставила напоследок. Как главный сюрприз.

Морвен сел во главе стола. Я села рядом впервые, плечо к плечу, рука к руке. Его ладонь нашла мою под столом и сплела пальцы, и через связь я почувствовала, как он счастлив.

— Рина, — сказал он тихо, пока гости рассаживались и зал наполнялся гулом голосов.

— М?

— Я чувствую запах. Всего стола и блюд. Одновременно.

— И как?

Он помолчал, подбирая слово. Он всегда теперь подбирал слова, потому что чувства были новыми и не все ещё имели названия.

— Как дом, — сказал он. — Пахнет как наш новый дом.

Я сжала его руку крепче и ничего не ответила, потому что ответ застрял где-то между горлом и сердцем и отказывался превращаться в слова.

Пир начался.

Тыквенный суп разнесли первым. Морвен попробовал, и на его лице проступило то выражение, которое я видела теперь каждый день, но к которому никак не могла привыкнуть: тихое удивление человека, который заново открывает мир. Он чувствовал корицу, тепло, сливки, и каждый вкус был для него как слово в книге, которую он когда-то читал и забыл, а теперь вспоминает, страница за страницей.

Каэль сидел через два места от нас и ел пирожки с таким видом, будто это была последняя еда в его жизни, и он собирался прожить её достойно. Четыре пирожка. Пять. Шесть.

— Каэль, — позвала я.

— М? — спросил он с набитым ртом.

— Оставь гостям.

— Я сегодня тоже гость, — сказал он и потянулся за седьмым.