Долгое молчание. Грим под столом шумно почесал ухо задней лапой.

— Потому что я помню, что они существуют, — сказал Морвен наконец. — Я помню, что еда имела вкус. Что специи его меняли. Я не помню, как, но помню что. И если я не могу чувствовать, я могу хотя бы знать.

Он говорил это ровно, без эмоций, как всегда. Но слова были... Я не знаю, как объяснить. Как будто кто-то играл мелодию на расстроенном инструменте. Ноты правильные, звук мёртвый, но мелодия всё равно пробивается. Если слушать внимательно.

— Вы знаете, что кориандр и кинза, это одно растение, — сказала я.

— Кориандр, семена. Кинза, листья.

— А что ещё знаете?

— Что шафран самая дорогая специя в мире. Что его собирают вручную, по три рыльца с каждого цветка. Что для одного грамма нужно сто пятьдесят цветков. Что он используется в кулинарной магии как проводник радости.

Он говорил это с интонацией учебника. Но он это знал. Он сидел ночами в библиотеке и читал о шафране. О корице. О ванили. О вещах, которые мог понять только теоретически, как слепой, изучающий теорию цвета.

— Шафран — это не «проводник радости», — сказала я. — Вернее, это тоже. Но это больше. Знаете, как бывает: ты выходишь утром на улицу, и первый снег, и ты ловишь снежинки ртом, и внутри всё звенит? Вот это шафран. Не концепция радости. Сама радость. Живая, звонкая, вкусная.

Морвен слушал неподвижно. Его каша остывала.

— А корица?

— Корица — это дом. Воскресное утро, мама печёт булочки, ты просыпаешься от запаха и ещё до того, как открыла глаза, уже счастлива. Корица — это обещание, что будет тепло, что будет сладко, что всё хорошо.

— Розмарин?

— Память. Красивая тоска. Как старая песня, которую пела бабушка. Ты знаешь, что то время прошло, но воспоминание греет, как угли в камине, когда огонь уже потух.

Тишина. Морвен смотрел на меня, и я понимала, что он пытается. Не почувствовать, этого он не мог. Вспомнить. Приложить мои слова к чему-то, что осталось в его памяти. Как подносят осколок к разбитой вазе, проверяя, подходит ли.

— А ваниль? — спросил он.

И тут я покраснела. Потому что ваниль. Потому что ваниль — это тепло кожи, близость, «ты не один». И рассказывать об этом человеку, который сидит напротив тебя и смотрит на тебя своими серо-голубыми замёрзшими глазами, это совсем не то же самое, что рассказывать о корице.

— Ваниль, — сказала я и откашлялась, — это... ну... тоже тепло. Но другое. Не камин, а... присутствие. Когда кто-то рядом, и тебе от этого хорошо. Вот.

Содержательно, Рина. Очень содержательно. На мастерском экзамене за такое описание тебя бы попросили пересдать.

— Ваш голос изменился, — сказал Морвен.

— Нет.

— Повысился на тон. И вы покраснели.

— Это от камина.

— Камин за вашей спиной.

— Значит, от камина за моей спиной! Он очень горячий! Ешьте кашу, Морвен, она остывает!

Он ел. Я ела. Грим вздыхал. И молчание между нами было другим, не пустым, не натянутым. Густым, как хороший соус. С привкусом корицы, шафрана и ванили, о которой мне точно не стоило рассказывать.

Дневник:

День 12. Совместные приёмы пищи, четвёртый день. Эффект стабильно на 5-8 секунд дольше, когда я рядом. Лейра говорит, это Резонанс. Наши магические Сути усиливают друг друга при контакте. Ремесленник плюс стихийник, редкое сочетание. Буду изучать.

Морвен читает о специях по ночам.

Я идиотка.

Нет, правда. Полная, конченная идиотка. Потому что я сижу напротив этого человека три раза в день, и каждый раз, когда он говорит что-нибудь своим ровным мёртвым голосом, у меня...

Нет. Не буду писать. Не буду.

Нужно заказать ещё корицы. Много корицы. Сосредоточиться на корице.

На четырнадцатый день всё чуть не пошло к демонам из-за пудинга.

Нет, пудинг был отличный. Рисовый, с мёдом и мятой, нежность и ясность ума в одной тарелке. Проблема была не в пудинге. Проблема сидела напротив меня в лице советника Тарена, который вошёл в столовую без стука.

Я о Тарене знала мало. Главный советник короля. Каэль упоминал его мельком, без подробностей. Лейра, когда я спросила, поморщилась и сказала: «Умный. Опасный. Не злой, что хуже.» Я тогда не поняла, почему «не злой» хуже. Теперь поняла.

Тарен был невысокий, сухой, лет пятидесяти, с аккуратной серебристой бородкой и глазами, которые улыбались, когда рот не улыбался. Или, наоборот. Его лицо работало по частям, и каждая часть врала отдельно.

Он вошёл, увидел меня за столом напротив короля, увидел Грима у моих ног, увидел два прибора, два стакана, корзинку с хлебом (мой хлеб, свежий, утренний, на который у Морвена не было ни единой реакции, но я всё равно пекла, потому что завтрак без хлеба не завтрак).

— Ваше Величество, — сказал Тарен. Голос мягкий, обходительный, как масло, в которое забыли положить соль. — Я не знал, что у вас гостья.

— Мастер Соларис обедает со мной, — сказал Морвен ровно. — У вас вопрос, Тарен?

— Документы на подпись. Торговое соглашение с Кайратом. Ничего срочного, я могу подождать, пока вы... закончите.

Он произнёс «закончите» с микропаузой перед словом. Крошечной, едва уловимой. Но я уловила. Он не сказал «закончите обедать». Он сказал «закончите» и оставил пустоту, в которую можно было вложить что угодно. «Закончите играть в дом.» «Закончите этот спектакль.» «Закончите тратить время на повариху.»

Морвен, разумеется, ничего не заметил. Или заметил и ему было всё равно. Или заметил и не показал. С ним поди разбери.

— Оставьте на столе, — сказал он. — Я подпишу после обеда.

Тарен положил документы, поклонился, бросил на меня взгляд (быстрый, оценивающий, как бросают взгляд на шахматную доску, определяя, какая фигура стоит на пути) и вышел.

Дверь закрылась. Я выдохнула.

— Я ему не понравилась, — сказала я.

— Тарен оценивает полезность. Вы пока не вписываетесь в его расчёты.

— И это плохо?

— Это зависит от того, во что он вас впишет.

Я посмотрела на дверь, за которой исчез Тарен. Потом на Морвена. Потом на свой пудинг. Пудинг, по крайней мере, не смотрел на меня как на шахматную фигуру.

— Ешьте, — сказала я Морвену. — Мятный пудинг лучше всего тёплым.

Морвен ел пудинг. Двадцать пять секунд ясности. Его глаза стали чётче, острее, и он посмотрел на меня осмысленным взглядом, который я научилась ловить, как ловят солнечные зайчики в пасмурный день.

— Мята, — сказал он. — Прохладная. Чистая. Как... утренний воздух?

— Да! — я подпрыгнула на стуле. — Да, именно! Утренний воздух, после дождя, когда всё свежее!

Он чуть склонил голову. Глаза ещё были живые, ещё несколько секунд.

— Вы радуетесь.

— Ну конечно я радуюсь! Вы только что описали вкус! Первый раз! Своими словами!

Он смотрел на меня. И мне показалось, может быть, наверное, скорее всего нет, но может быть... что уголок его рта дрогнул. Тот самый уголок. На тот самый миллиметр.

А потом проклятие захлопнулось, и свет в его глазах погас. Как задули свечу. Раз, и пустота.

— Вы сказали «утренний воздух», — проговорила я тихо. — Это было правильно. Это было точно. Вы можете, Морвен.

— Я уже не помню, что сказал, — ответил он ровным голосом. — Вернее я помню, что говорил. Но не помню, что чувствовал, когда говорил.

Я сидела, и улыбка на моём лице застыла, как застывает крем, который передержали на холоде. Потому что это и была самая жестокая часть проклятия. Не то, что он не чувствует. А то, что он помнит, что чувствовал. Три секунды назад. И не может вернуться к этому ощущению. Каждый раз. Каждый приём пищи. Вспышка, и темнота. Вспышка, и темнота.

Как жить так? Как он живёт так шесть лет?

Я убрала тарелки. Молча. Морвен смотрел в окно. Грим спал.

По дороге на кухню я столкнулась с женщиной, которую раньше не видела.

Она стояла в конце коридора, у высокого окна. Немолодая, лет пятидесяти, может чуть старше, красивая увядающей, холодной красотой. Тёмные волосы с серебром, прямая спина, платье дорогое, тёмно-зелёное, с серебряной вышивкой. Она смотрела в окно и, казалось, не замечала меня.