Шесть лет его стихия голодала в вакууме Пустоты, отрезанная от живых эмоций — своей единственной пищи. Теперь огонь появился. Форточка, которую мы открыли, пропускала не только запах хлеба и тепло ладони. Она пропускала чувства. Все. Включая те, которые спали шесть лет и проснулись дикими, голодными и не знающими берегов.

Ледяной, режущий северный ветер, который в Валькерии называют «волчьим», ударил из ниоткуда, прямо из центра комнаты. Он сбил менталистов с ног, отшвыривая их как щепки.

Мужчина влетел в каменную стену. Раздался тошнотворный, тяжёлый хруст — трещина паутиной разошлась по кладке, и он мешком сполз на пол, хватаясь за грудь. Он попытался подняться, но Морвен не дал ему шанса.

Никакого ветра. Никаких эффектных взмахов. Лёд схватил мужчину изнутри и снаружи одновременно. Мгновенно, слоями. Сначала сапоги, потом бёдра, грудь, сковывая лёгкие. Менталист понял, что это не плен. Он открыл рот. Но из горла вырвался не крик о пощаде и не заклинание. Это был просто сырой, животный звук абсолютного, парализующего ужаса. Звук человека, который осознал, что сейчас его не станет. По его щекам потекли кровавые слёзы — лопнувшие от магического давления и паники сосуды. Лёд сомкнулся на его лице, запечатывая этот беззвучный вопль. Прозрачная, жуткая статуя с искажённым от ужаса лицом.

Женщина-менталистка, удерживавшая лиловый щит, застыла. Профессиональная маска слетела с неё в одно мгновение. Она начала медленно пятиться, скользя сапогами по покрывающемуся инеем полу, не в силах оторвать взгляд от того, что стало с её напарником.

Морвен подошёл к ледяной статуе вплотную. Он не стал говорить. Просто медленно сжал правую руку в кулак и ударил.

Ледяная статуя лопнула с громким тяжёлым треском, вазвалилась на куски, как разваливается замёрзшая туша под топором мясника.

На каменный пол с глухим, мокрым стуком обрушились массивные неровные глыбы. Острые осколки прозрачного льда, а внутри них — тёмные, багровые вкрапления. Замёрзшая кровь. Рваные куски плоти. Обрывки ткани камзола, вмерзшие в лёд. Одна глыба ударилась о ножку стола и раскололась надвое — из неё вывалилось что-то серо-розовое, с белой крошкой кости на срезе.

Желудок дёрнулся. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, меня затошнило. Колени подогнулись, и я схватилась за край стола, чтобы не рухнуть.

А Морвен стоял над этим. Опустив руку. Его пальцы даже не дрожали.

Женщина издала сдавленный хрип и рухнула на колени, не в силах оторвать взгляд от лужи, которая уже начинала медленно розоветь на тёплом камне у камина. И именно в этот момент, обезумев от ужаса и понимая, что она следующая, она сделала последний, отчаянный рывок.

Она ударила. Конечно, не по Морвену, его стихия сейчас просто смела бы её. Она ударила по самому слабому звену. По поварихе в фартуке, которая еле держалась на ногах.

Ментальный хлыст ударил мне прямо в висок. Это было не похоже на физическую боль. Это было так, будто мне в голову забили раскалённый прут, который ввинтился так глубоко, что из носа закапала кровь. Колени подогнулись, и из горла сам собой вырвался крик.

И в ту же долю секунды Морвен закричал. Он не просто услышал меня. Через нашу форточку, через намертво связанную Суть, моя боль обрушилась на него. Впервые за шесть лет он почувствовал чужую агонию, пропущенную через собственное сердце. Это была та самая цена, о которой предупреждала Лейра. Плата за то, чтобы больше никогда не быть одному. И эта общая, рвущая нас обоих боль стала последней каплей.

Ветер оборвался. Вместо него из каменного пола, прямо под ногами менталистки, с жутким, скрежещущим звуком выросли ледяные шипы. Они не били хаотично. Они обхватили её ноги, бёдра, грудь, намертво впаивая в стену. Точно, выверенно, до ужаса похоже на то, как мои собственные руки обминают и формируют тесто в форме для хлеба.

Лиловое сияние на её пальцах жалобно мигнуло и погасло. Чужая воля, давившая на мой мозг, исчезла, и боль в виске начала отступать отвратительными пульсирующими волнами.

Менталистка висела в ледяном панцире, не в силах пошевелить даже головой, и только глаза бегали, полные дикого, животного непонимания.

— Стихийник… — выдохнула она одними губами. — Тебя… Пустота…

Морвен медленно подошёл к ней. В кабинете стояла гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием льда и каплями кровавой воды, падающими на пол от того, что осталось от мужчины.

— Пустота — моя, — произнёс он. Голос был таким тихим и ровным, что у меня по коже побежали мурашки. — И связь моя. И женщина тоже моя. Если же Совет Эльмора или кто-то ещё когда-нибудь попытается дотянуться до неё снова…

Он не стал заканчивать фразу. Просто чуть сжал кулак. Ледяной корсет на груди женщины сжался буквально на миллиметр. Послышался тошнотворный треск рёбер, и она захлебнулась коротким, тонким вскриком, в котором сразу не осталось ни гордости, ни эльморской элегантности. Только голый страх.

— Морвен, — позвала я. Голос хрипел, горло саднило.

Через связь я физически ощущала, что внутри у него сейчас творится. Его ярость никуда не делась. Она бурлила внутри. Шесть лет Пустоты прорвало, и весь этот коктейль из страха, боли и бешенства хлестал через форточку, грозясь сжечь его изнутри дотла, если он сейчас же не найдёт, за что зацепиться. Я заставила себя разогнуться, шагнула к нему и взяла за руку. Его пальцы были холодными, как сосульки, и мелко подрагивали.

— Морвен. Посмотри на меня.

Он повернул голову. В его серо-голубых глазах сейчас не было ни льда, ни стекла — только безумный, горячий блеск человека, на которого обрушился шторм после шести лет абсолютного штиля. Он не знал, что делать с этой лавиной, и это было страшно.

— Я в порядке, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не срывался. — Слышишь? Я живая. Связь цела. Форточка на месте. Всё хорошо.

Он смотрел на меня, тяжело и рвано втягивая воздух. Грудь вздымалась под камзолом, словно он только что пробежал марафон.

— Ты кричала, — выдавил он. В его голосе, который ещё три дня назад звучал как идеал спокойствия, сейчас звенела такая неподдельная боль, что у меня снова подкосились колени.

— Кричала, — кивнула я. — Было больно. Но уже прошло. Морвен, послушай меня. Отпусти это.

Он замер, не понимая.

— Что?

— Лёд. Ярость. Всё это отпусти. Они больше не угроза, мы справились. Хватит, слышишь?

Он медленно моргнул, словно возвращаясь в реальность. Опустив взгляд, посмотрел на свои руки — от пальцев шёл лёгкий пар, как от ледяной воды, брошенной на раскалённые угли. Потом перевёл глаза на менталистку, намертво вкованную в лёд, на её посиневшее лицо и животный ужас в глазах. И только тогда его кулаки разжались.

Лёд не растаял привычным образом. Он осыпался. Тяжёлые, мокрые глыбы с глухим стуком падали на каменный пол, разлетаясь на тысячи острых осколков. Женщина без сил рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух и баюкая обмороженные кисти.

Ветер в кабинете стих так же внезапно, как и начался. Температура медленно поползла вверх, и на стенах иней начал таять, оставляя тёмные мокрые дорожки на сером камне. Морвен стоял посреди этого разгрома и дрожал. Его трясло от адреналина, от ярости, которая ещё не до конца ушла в землю, и от первобытного страха, который он впервые за шесть лет пережил по-настоящему. От осознания того, что он только что разорвал одного человека на куски и был в шаге от того, чтобы сделать то же самое со вторым. И что какая-то тёмная часть его души этого отчаянно хотела.

Я не отпустила его руку. Наоборот, шагнула ещё ближе и накрыла его ледяные пальцы своей второй ладонью. Ладонь к ладони. Моё тепло к его холоду. Его рука судорожно дёрнулась и сжалась на моей так крепко, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. Хватка утопающего, который наконец нащупал берег.

— Рина, — его голос был хриплым шёпотом. — Я чувствовал. Когда тебе было больно... Я чувствовал это как своё.

— Знаю.

— Это… — он судорожно сглотнул, подбирая слова. — Это невыносимо.