— Да.

— Как ты с этим живёшь? — он поднял на меня глаза, и в них было столько растерянности, что у меня сжалось сердце. — Каждый день. Чувствовать. Бояться. Злиться. Как ты это выдерживаешь?

Я чуть сжала его пальцы в ответ.

— Привыкаешь, — сказала я тихо. — Постепенно. Как к валькерийской погоде. Сначала хочется лезть на стену, потом терпишь, а через пару недель уже не представляешь, как жить без этого ветра.

Его рот дрогнул. Левый уголок. На знакомые полмиллиметра.

— Сомнительная аналогия.

— Моя лучшая на сегодня.

В этот момент в кабинет ввалился Каэль. Очнувшийся, смертельно бледный, с разбитым в кровь лбом и выражением лица, которое обещало менталистам очень долгую и насыщенную боль в подземельях Валькерхольда. Он на секунду замер, оценивая картину: иней на стенах, король, сжимающий мою руку, и я —в перемазанном мукой фартуке, с фиолетовыми кругами под глазами, с запекшейся кровью под носом.

— Что случилось?! — рявкнул он военным голосом, от которого инстинктивно хочется выпрямить спину.

— Менталисты, — отозвалась я, стараясь звучать бодро. — Двое. Эльморские. Пытались перерезать нашу связь. Морвен их остановил.

Каэль перевёл тяжёлый взгляд на короля.

— Вы в порядке, Ваше Величество?

Морвен медленно выдохнул, не отпуская моей руки.

— Нет, Каэль. Но я живой.

Каэль кивнул, принимая это к сведению. Посмотрел на менталистку, которая сидела на полу и тихо стонала. На лужу талой воды с багровыми разводами и рваные куски плоти, оставшиеся у стены от разбитой ледяной статуи. На глубокую трещину, расколовшую каменную кладку.

— Стража! — проорал он в коридор так, что задрожали стёкла.

Следующие два часа превратились в одно сплошное, размытое пятно. Стражники с белыми лицами, шёпотки в коридорах, Лейра, которая с мрачным видом вливала в меня восстановительный отвар, игнорируя мои слабые протесты и попытки выплюнуть его обратно. Тарен, стоявший у трещины в каменной стене и молча пересчитывающий в уме политические последствия.

Мужчину-менталиста выносили в мешке, собирая с пола тяжёлые, мокрые глыбы льда с вкраплениями крови — всё, что осталось от него после того, как Морвен разбил ледяную статую. Каэль уже распорядился: то, что можно бальзамировать, погрузить на повозку и отправить в Эльмор с запиской. Женщина сидела в подземелье, скованная рунами Лейры, и ждала завтрашнего допроса. Это оказались последние крысы из свиты Вирен. Эльморские «торговцы», которые ждали, пока наша связь откроется и станет уязвимой.

— Они хотели перерезать нить, — объясняла Лейра, протирая спиртом мою височную область, где от ментального давления лопнули капилляры и обрабатывая нос, — Если бы успели — форточка захлопнулась бы навсегда. Пустота вернулась, сожрав всё, что мы так долго строили. А Рина… Она запнулась, бросив короткий, тяжёлый взгляд на Морвена.

— Что — Рина? — голос Морвена был тихим. Настолько тихим, что Грим у двери тихо заскулил. Он пропустил все веселье, так как ушел навестить свою новую лохматую подругу, как мне шепотом рассказал Каэль потом. И теперь мучился чувством вины, что не защитил нас с Морвеном.

— Магический откат. Разрыв Сути. В лучшем случае она навсегда бы потеряла дар. В худшем… сердце просто бы остановилось...

— Достаточно, — резко сказал Морвен.

Лейра замолчала, но мне не нужны были слова. Мы были в секунде от катастрофы. В одной паршивой, ничтожной секунде.

Вечером, когда замок наконец затих, а женщина-менталистка была надёжно заперта в самой глубокой камере, мы остались одни. В его кабинете. С зияющей трещиной в кладке. С подсыхающим полом. Ковры были выкинуты, а место, где развалилась глыба льда, бывшее человеком, я обходила по широкой дуге.

Гримом весь день не отходил от меня больше ни на шаг, а теперь улёгся между нашими креслами, положив тяжёлую морду мне на колени. Я задумчиво гладила его мягкую шерсть, это было лучшее лекарство от нервов.

Морвен сидел напротив и смотрел на свои руки. Те самые, которые сегодня заморозили менталиста насмерть и разнесли его на куски.

— Я убил его, — сказал он наконец. Голос ровный, без надрыва. Констатация факта.

— Ты был вынужден.

— И не почувствовал ничего, Рина. — Он поднял на меня глаза. В них не было ни раскаяния, ни безумия. Только пугающая, кристальная ясность. — Когда лёд вошёл ему в грудь, я не испытал ни ярости, ни удовлетворения. Просто… необходимость. Как вдох.

Я молчала, гладя Грима по жёсткой шерсти.

— Шесть лет я не чувствовал ничего. А сегодня, когда я отнимал жизнь, внутри было так же пусто, как и всегда. — Он чуть наклонился вперёд. — И знаешь, что самое страшное? Я понимаю, что сделаю это снова. И снова. Столько раз, сколько потребуется. Эльмор должен знать своё место. И если они ещё раз посмеют дотянуться до тебя… я не остановлюсь на одном трупе.

Он говорил это не как безумец. Он говорил это как король, который только что нашёл то, что ему дорого, и теперь готов был выжечь мир дотла, чтобы это защитить. И я поняла, что не боюсь. Ни его холода, ни его жестокости. Потому что эта жестокость была стеной, за которой я могла прятаться.

— Я знаю, — сказала я тихо. — И я не попрошу тебя остановиться.

Его плечи едва заметно опустились. Словно он до последнего ждал, что я ужаснусь или отшатнусь. Но потом его лицо изменилось. Королевская маска треснула, и сквозь неё проступило что-то совершенно другое. Что-то уязвимое и настоящее.

— Когда ты закричала… — его голос дрогнул, и он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Когда твоя боль ударила меня через связь… Рина, я шесть лет не знал, что такое паника. А сегодня я задыхался. Я чувствовал, как чужая воля ломает тебя, и не мог добежать. Этот страх… он был сильнее любой ярости. Он был невыносим.

Он замолчал, глядя на меня так, словно я была единственным маяком в кромешной тьме. — Как ты с этим живёшь? — спросил он хрипло. — Знать, что того, кого ты любишь, могут ранить, и чувствовать эту боль вместе с ним?

Я встала, обошла стол и опустилась на подлокотник его кресла. Положила ладонь на его плечо — тёплое, напряжённое, живое.

— Плохо, — призналась я честно. — Я справляюсь отвратительно, Морвен. Злюсь не на тех. Плачу в тесто. Срываюсь на Хельгу. Подкупаю Каэля пирожными. Жалуюсь Лейре, которая закатывает глаза и варит нам горькую дрянь от бессонницы. Я же не герои из баллад. Просто продолжаю идти, потому что остановиться — значит сдаться.

Он медленно повернул голову, его щека коснулась моей ладони.

— И этого достаточно?

— Этого более чем достаточно.

Он перехватил мою руку и прижался губами к моим пальцам. Его дыхание было горячим. — Рина.

— М?

— Суп.

Я моргнула, сбиваясь с мыслей.

— Что — суп?

— Ты варила суп, когда они напали. Тыквенный, с корицей. Я почувствовал его запах через связь. За секунду до того, как ударил менталист. Самый мирный, домашний запах… а потом всё рухнуло.

— И?

— Он пригорел?

Я уставилась на него. На этого человека, который только что хладнокровно признался в убийстве, который держал на себе груз короны и проклятия, который совсем недавно едва не сошёл с ума от страха за меня. И первое, что его по-настоящему волновало сейчас — мой тыквенный суп.

Смех подступил к горлу. Неожиданный, нервный, со всхлипом, который был наполовину смехом, наполовину слезами. Я смеялась, уткнувшись ему в плечо, и чувствовала, как его руки обнимают меня, крепко, надёжно, словно замыкая круг.

— Понятия не имею, —выдохнула я, вытирая мокрые щёки.

— Хельга, наверное, спасла.

— Хельга надёжная.

— Хельга — скала. Как Каэль, только с тестом.

— Хорошая аналогия… Можно я посижу тут ещё минуту?

— Сиди столько, сколько захочешь.

— Осторожнее с такими предложениями. Я могу принять их буквально и остаться тут до утра.

— Я именно это и имел в виду.

Мы сидели в тишине. Грим тяжело вздыхал у наших ног. За окном темнело — быстро, по-валькерийски, без полутонов. Звёзды выступали на чёрном небе одна за другой, как искры от остывающего очага. Связь между нами пульсировала. Тихо, ровно, живо. Наша форточка выдержала. И мы тоже.