Третье: форель. Я подала её лично, сама вынесла блюдо, сама разбила соляную корку. Потому что это было зрелище, и зрелище должен представлять автор. Корка хрустнула, пар взвился, запах лимона, розмарина и нежной рыбы поплыл по залу, и я услышала вздох. Коллективный. Даже дипломаты, которые, казалось, считали «еду» чем-то ниже своего достоинства, вздохнули.

Ивелин посмотрела на меня. Впервые прямо на меня. Зелёные глаза, оценивающие, умные, быстрые. Она увидела фартук, кудри, веснушки, руки в мелких ожогах. Увидела и запомнила. Я это почувствовала. Как взгляд хищника, не злой, но внимательный.

— Мастер Соларис? — сказала она. Голос мягкий, музыкальный, с лёгким эльморским акцентом, который придавал каждому слову особый вес. — Мне говорили, что вы из Солирена.

— Да, Ваше Высочество.

— Удивительно найти южный талант на северном дворе. Его Величество ценитель?

Она спрашивала Морвена. Но смотрела на меня. И в этом взгляде было больше, чем светский вопрос. Было любопытство. Настоящее, острое. Принцесса Ивелин, какой бы идеальной она ни была, умела видеть то, что лежит глубже поверхности.

— Его Величество ценит качество, — сказала я. Голос ровный, профессиональный. Улыбка тоже. Внутри бушевало, снаружи штиль. Я научилась этому у Морвена. Ирония.

Ивелин чуть улыбнулась. Тонко, понимающе.

— Надеюсь, десерт будет столь же впечатляющим, — сказала она и вернулась к форели.

Я вернулась на кухню. Прислонилась к стене. Выдохнула.

— Ну? — спросила Хельга.

— Форель — триумф. Принцесса меня заметила.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Спроси через два часа, когда подам десерт.

Четвёртое, пятое, шестое прошли как во сне. Сорбет: ахнули. Барашек: застонали. Сырная тарелка: одобрительная тишина, которая говорила больше любых слов.

Я стояла у двери и наблюдала за королем. Морвен ел каждое блюдо. Методично, аккуратно и без выражения. Пять блюд, и ни одной реакции. Потому что без магии. Просто еда.

Я видела, как Ивелин поворачивалась к нему после каждого блюда, говорила что-то, улыбалась. Видела, как Тарен наблюдал за ними с удовлетворением кукловода, чьи марионетки танцуют правильный танец. Видела, как Каэль за спиной Морвена бросал на меня быстрые тревожные взгляды.

И считала минуты до десерта.

Десерт.

Я готовила его лично. Последний штрих, за минуту до подачи. Фонданы, двенадцать штук, по числу главных гостей, стояли на подносах, горячие, с хрустящей корочкой и жидким шоколадным центром, который при первом надрезе взорвётся (я знала наверняка). С ванилью. С морской солью и магией.

Я положила ладони на поднос. Закрыла глаза. И вложила.

Праздник: настоящий, домашний. Мамин день рождения: стол, заставленный едой, свечи, смех. Новый год в Солирене: фейерверки над морем, горячий шоколад, тётя Марна поёт фальшиво и громко, все смеются. Выпускной из гильдии: мастер Телорин пожимает мне руку, мама плачет, я плачу, все плачут и едят торт. Радость: настоящая, кривая, шумная, с крошками на щеках и вином на скатерти.

Магия потекла. Густая, тёплая, золотая. Татуировка пульсировала. Пальцы покалывало. Двенадцать фонданов впитали и засияли. Что-то в них изменилось. Воздух вокруг стал теплее. Кухня стала ярче. Мир на секунду стал добрее.

— Подаём, — прошептала я и вытерла лоб. Слабость накатали волной.

Близнецы, с лицами солдат, идущих в бой (и с негнущимися от страха руками; я обещала превратить в корнеплоды, и они поверили), понесли подносы.

Я пошла следом. Стояла у двери. Смотрела.

Двенадцать фонданов перед двенадцатью гостями. Хрустящая корочка. Запах шоколада и ванили. Тёплый пар.

Ивелин первой надрезала фондан. Жидкий шоколадный центр потёк на тарелку. Тёмный, блестящий, как расплавленное чёрное золото. Она подняла ложку. Попробовала.

Её лицо изменилось. Не сильно, принцесса контролировала себя как никто. Но веки дрогнули. Губы приоткрылись. И на одну секунду в её зелёных прохладных дипломатических глазах мелькнуло удивление. Настоящее. Неприкрытое. Детское.

Она почувствовала. Магию, праздник и радость.

Эльморские дипломаты пробовали, один за другим. И их лица менялись. Тонко, на секунду, на мгновение, но менялись. Вот седой посол, строгий, с лицом, на котором не было ни одной лишней морщины, вдруг улыбнулся. Вот молодая придворная дама, ледяная, надменная, рассмеялась тихо, прикрыв рот ладонью. Вот сам Тарен поднёс ложку ко рту, и его глаза на долю секунды потеплели.

Магия работала на всех. Но я смотрела только на одного.

Морвен надрезал фондан. Жидкий центр потёк. Он зачерпнул ложкой шоколад, корочку. Поднёс ко рту.

Съел. Одна секунда. Две.

На третьей я увидела его руку. Левую. Она лежала на столе рядом с тарелкой, и пальцы сжались. Медленно. Сильно. Так, что побелели костяшки. Как тогда, с тыквенным супом, в первый день, тысячу лет назад.

Его глаза ожили.

Серо-голубой лёд растаял, и из-под него хлынул свет. Тёплый, мягкий, праздничный, тот самый, который я вложила: мамин день рождения, фейерверки над морем, мастер Телорин пожимает руку, торт и смех, радость и сама жизнь.

Морвен смотрел в тарелку. Его лицо менялось. Медленно, мучительно, как рассвет (опять рассвет, мне нужны новые метафоры, но какие тут метафоры, когда вот это). Губы дрогнули. Это была ещё не улыбка. Что-то до улыбки. Предчувствие улыбки. Обещание.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Тридцать секунд, и все видели.

Потому что тридцать секунд — это долго. Достаточно долго, чтобы соседка справа, принцесса Ивелин, повернула голову. Посмотрела на Морвена и увидела живые глаза, разглядела дрожащие пальцы и лицо, которое стало живым.

Её рот приоткрылся. Чуть-чуть. На миллиметр. Но я видела. С другого конца зала видела.

Тарен тоже заметил. Его взгляд метнулся от Ивелин к Морвену. Зафиксировал. Понял. Его лицо не изменилось ни на йоту, он был слишком дипломатом для этого. Но его взгляд переместился от Морвена к тарелке, а от нее к двери кухни. Ко мне.

Наши глаза встретились. Серые, холодные, и карие, горячие.

В ту секунду он понял всё. Что еда магическая. Что повариха не просто мастер. Что то, что происходит с королём, связано с ней. С маленькой кудрявой южанкой, которая стоит в дверях с фартуком в пятнах и глазами, которые блестят слишком ярко.

Тарен не улыбнулся, не нахмурился. Просто запомнил. И отвёл взгляд.

А проклятие закрылось. Тридцать четыре секунды. Я считала. И знала, что он тоже.

Морвен моргнул. Его лицо снова стало камнем. Глаза стеклом. Пальцы разжались. Он поднял ложку и продолжил есть, механически, ровно, будто ничего не произошло.

Но произошло. Кто надо, тот увидел.

Банкет закончился к десяти вечера. Гости разошлись. Эльморская свита удалилась в гостевые покои. Тарен ушёл к себе думать, анализировать, плести интриги; я чувствовала это, как повар чувствует, что молоко сейчас убежит. Ивелин красиво попрощалась, красиво ушла.

Я убирала кухню. Хельга мыла котлы. Близнецы спали на мешках с мукой (уснули прямо на кухне; я не стала будить; они заслужили). Берта куда-то делась, и я подозревала, что она, как обычно, просто растворилась в стенах замка, чтобы материализоваться завтра утром с репой в руках.

Каэль появился в дверях. Лицо каменное. Но я уже умела читать его.

— Он хочет тебя видеть, — сказал Каэль.

— Кто? — спросила я, хотя знала. Конечно знала.

— Морвен. В малой столовой. Сейчас.

Я сняла фартук. Хотела надеть чистый, но передумала. Хватит фартуков. Я осталась в платье, простом, терракотовом, с закатанными рукавами и пятном от ганаша на подоле. Как есть. Без щита.

Пошла.

Малая столовая. Морвен стоял у окна. Светлые волосы серебрились в лунном свете. Грим у его ног вильнул мне хвостом. Луна, кажется, подмигнула: валькерийская, бледная.

— Морвен, добрый вечер, — сказала я.

Он обернулся и не поздоровался. Плохой знак.

— Сядьте, — сказал он.

Я села, он остался стоять. Смотрел на меня сверху вниз пустыми глазами. Молчал.