И наконец снизошел.

— Вы, — сказал он, — создали мне проблему.

Мой живот сжался.

— Какую?

— Вы подали магическое блюдо на банкете. При гостях. При принцессе. При Тарене.

— Я подала десерт с моей магией. Это моя работа, Морвен. Вы наняли меня именно для этого.

— Я нанял вас готовить для меня. А не демонстрировать всем гостям, как ваша еда действует на проклятого короля.

Его голос был ровным, без злости и упрёка. Но точным. Каждое слово ложилось как скальпель.

— Они все видели, — продолжил он. — Тридцать четыре секунды, это достаточно. Ивелин заметила. Тарен замети. Теперь они знают, что ваша еда пробивает моё проклятие. И что вы ключ.

— Ключ к чему?

— Ко мне.

Тишина.

Луна. Ветер за окном. Грим у ног Морвена смотрел на меня, и в его собачьих глазах было что-то понимающее. Сочувственное. Псы знают.

— Это, — сказал Морвен, и его голос еле уловимо замедлился, — делает вас мишенью.

— Мишенью? — переспросила я, и собственный голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Морвен говорил дальше, и каждое слово ложилось точно, без лишнего веса, без эмоциональной окраски, потому что он не мог окрашивать, он мог только формулировать. Для Тарена я помеха: стою между королём и политическим браком. Для Эльмора угроза: если проклятие обратимо, Морвен становится сильнее, а сильная Валькерия не в интересах западного соседа. Для тех, кто наложил проклятие, если они ещё живы, я опасность. Потому что делаю то, что не смогли лучшие маги континента.

Он перечислял это спокойно, как пункты доклада. Как рецепт. Берём одну повариху, добавляем шоколадный фондан, получаем мишень. Подавать горячим.

Я слушала и холодела от его слов. От того, как аккуратно и точно он раскладывал мою жизнь на составляющие: вот здесь вас могут убить, вот здесь использовать, вот тут сломать. Голос был ровным. В нём не было ни тревоги, ни страха за меня, потому что он не мог тревожиться или бояться. Но он говорил. Предупреждал. Тратил на это время и слова, а Морвен не тратил слова просто так, он их считал, как казначей считает кроны.

И вот это меня зацепило сильнее, чем все перечисленные угрозы.

Он заботился. Без чувств, тепла и того комка в горле, который у нормального человека появляется, когда он говорит «будь осторожна». Заботился, как заботился о Гриме: по привычке. Тело помнит, сказал Каэль.

А может, и не по памяти. Может, для него это было что-то новое. Что-то, чему я ещё не придумала названия, потому что оно не вмещалось в знакомые слова, как слишком много теста не вмещается в форму и лезет через край.

— Что вы предлагаете? — спросила я, и мой голос звучал ровнее, чем я ожидала. Спасибо, Морвен. Ты научил меня прятать бурю за штилем. Ирония в том, что ты научил, не зная, что учишь.

— Осторожность, — сказал он. — Больше никакой магии при посторонних. Только наедине. Только за нашим столом.

Нашим столом.

Я услышала это слово и замерла. Потому что Морвен никогда не говорил «наш». Он говорил «мой замок», «моя стража», «мой советник». Он был королём. И вот сейчас, в лунной полутьме малой столовой, после банкета и тридцати четырёх секунд, он сказал «наш». Наш стол. Будто этот стол принадлежал нам обоим. Будто я была не просто повар, которая накрывает, а человек, который сидит напротив.

Я проглотила это слово. Оно встало в горле, тёплое и огромное, как кусок шоколадного фондана, и не проходило. И я не хотела, чтобы проходило. Пусть греет.

— Хорошо, — сказала я. — Больше никакой магии при посторонних. Только за нашим столом.

Повторила нарочно. Чтобы он услыша. Чтобы слово прозвучало дважды и стало настоящим.

— Хорошо, — повторил он.

Мы замолчали. Он смотрел на меня, я на него. За окном ветер гонял облака по лунному небу, и свет то заливал комнату, то отступал, и его лицо мерцало в этих переходах, как фонарь за тонкой занавеской. Грим лежал у его ног и вздыхал тем глубоким собачьим вздохом, который означает «всё сложно, но я рядом».

— Морвен, — сказала я.

— Да?

— Десерт. Фондан. Вы почувствовали?

Молчание. Долгое. Такое долгое, что я успела сосчитать удары собственного сердца (семь) и подумать, что задала вопрос, на который лучше не знать ответ.

— Да, — сказал он наконец. И ещё тише, так тихо, что я скорее угадала по движению губ, чем услышала: — Радость. Я чувствовал радость.

Пауза. Потом:

— И что-то ещё.

— Что? — спросила я, голос сел, стал хриплым, и я злилась на себя за эту хрипотцу, за то, что она выдавала больше, чем я хотела показать.

— Ваниль, — сказал он. — Опять ваниль. Опять вы.

И отвернулся к окну.

Ваниль: тепло кожи, «ты не один». Я знала, что добавляла не только ради магического эффекта. И Морвен знал, и мы оба молчали об этом, потому что назвать вещи вслух значило бы разрушить ту хрупкую, тонкую, невесомую конструкцию, которую мы строили из завтраков, ужинов, коротких фраз и нескольких секунд.

Я встала и пошла к двери. Остановилась на пороге. Обернулась, потому что не смогла не обернуться. Он стоял у окна спиной, в лунном свете. Светлые волосы серебрились. Грим лежал у его ног, положив морду на лапы. Два силуэта: человек и пёс. Оба преданные. Оба одинокие. Оба ждущие чего-то, что, может быть, никогда не придёт.

Тридцать четыре секунды из двадцати четырёх часов. Вот столько ему досталось сегодня жизни. Остальные двадцать три часа пятьдесят девять минут двадцать шесть секунд он будет стеклом, камнем, мрамором. Будет дышать, говорить, управлять, существовать. Но не жить.

И я подумала: это несправедливо. Это чудовищно, нечеловечески, невозможно несправедливо. И если весь мир смирился с этим, то я не смирюсь. Я повар. У меня фартук, специи и ваниль. И я буду добавлять по секунде. Каждый день. По одной. Пока тридцать четыре не станут тридцатью пятью, потом сорока, потом минутой, потом двумя, потом часом. Пока он не сможет почувствовать мягкость шерсти Грима, когда захочет, а не когда позволит проклятие.

— Морвен, — сказала я.

— Да?

— Банкет. Семь блюд. Как, по вашему мнению?

Пауза. Он молчал, а я ждала. Лунный свет сместился, и тень от оконной рамы легла ему на плечо, как чья-то рука.

— По моему мнению, — сказал он, не оборачиваясь, — вы лучший повар, которого я когда-либо нанимал.

— Я единственный повар, которого вы когда-либо нанимали.

— Это не меняет оценки.

Я улыбнулась. Широко. Некрасиво. С морщинками у глаз и ямочкой на левой щеке, которую ненавидела в детстве и полюбила потом, потому что мама говорила: «Это твоя ямочка для счастья, солнышко. Туда складываешь радость на потом.» Вот сейчас я складывала. Его слова, его «наш стол», его «опять вы». Туда, в ямочку. На потом. На зиму. На тёмные дни, которые обязательно будут, потому что в Валькерии тёмные дни всегда бывают, а теперь, после банкета, после взгляда Тарена, тёмных дней будет больше.

Он не видел. Стоял спиной. Но Грим видел. И завилял хвостом. Хвост стукнул по каменному полу, гулко и тепло, как аплодисменты из одного зрителя.

В коридоре меня ждал Каэль. Как всегда, как тень. Он привалился к стене, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто стоял здесь с момента основания замка и собирался простоять ещё четыреста лет.

— Как? — спросил он.

Я прислонилась к противоположной стене, прямо напротив него. Между нами был узкий коридор, холодный камень и запах потухших свечей. Ноги гудели. Я стояла на ногах с четырёх утра, и вот сейчас, когда адреналин банкета отпускал, тело напоминало о себе: колени дрожали, спина ныла, а руки, которые целый день держали подносы, ножи, ложки и всю свою жизнь, хотели только одного: упасть.

— Он предупредил, — сказала я. — Тарен заметил магию. Ивелин заметила, что Морвен ожил. Теперь все знают, что я ключ. А еще мишень.

Каэль кивнул. Без удивления, без паники. Он ожидал этого. Конечно ожидал. Каэль всегда ожидал худшего, потому что в Валькерии худшее имело привычку приходить вовремя.