У большого ханского шатра нас остановили. Стражники проверили наших людей, что несли сундуки с дарами и бумагами, и заставили оставить оружие.

Арслан тоже без единого возражения отдал свою саблю, хотя обычно с ней вовсе не расставался.

Мне отдавать было нечего, не было у меня никакого оружия, разве что собственный язык. Но его изо рта просто так вынуть было нельзя. И я надеялась, что после сегодняшнего разговора это так и останется.

Лишь после всех этих проверок нас запустили внутрь. И там оказалось куда просторнее, чем я ожидала. Пол устилали ковры, вдоль стен лежали подушки с кисточками бахромы, стояли низкие столики, горело множество свечей и небольших масляных светильничков.

Воздух полнился запахом благовонного масла и каких-то терпких пряных трав — ну точно этакий запах востока. Тяжеловатый, амбровый и немного душный.

Мне куда милее был свежий воздух, но, возможно, все это мне так ощущалось по большей части от нервов.

И само собой не запах и не подушки заняли мое внимание. Людей здесь собралось немало: воины, советники, несколько пожилых мужчин в богатых одеждах сидели прямо на полу на тех самых подушках, скрестив по-восточному ноги.

Кто-то из них при нашем появлении откровенно принялся меня разглядывать. Кто-то напротив, словно нарочно отворачивался.

А в самой глубине шатра, на высоком кресле, сидел хан. Сразу стало понятно, что это он, даже разглядывать не пришлось. И, наверное, даже если бы он не восседал в центре всего этого народа, я бы сразу его признала. Просто бывали такие люди, которых и представлять-то не требовалось

Ему было лет за пятьдесят, крепкий, широкоплечий, с проседью в волосах на висках и ото лба. В короткой темной бороде уже тоже пробивалась седина.

Никакой особенной роскоши в его облике я не заметила, зато взгляд его был такой, что под ним хотелось сразу вспомнить все свои проступки за последние лет сорок и выложить ему, как на духу.

Хан молчал. Сперва он смотрел на племянника, потом принялся рассматривать и меня. И никакой родственной радости во взгляде его я не ощутила. Вот совсем.

Арслан низко поклонился. Я же остановилась на шаг позади и повторила за ним.

— Давно ты не приезжал, — произнес хан без приветсвий, пиететов или радостных родственных объятий. Первая фраза — и сразу укор.

Ох, не к добру.

Я все еще стояла согнувшись, потому как хан пока не велел распрямляться. Арслан стоял так же.

— Служба держит меня на границе, Великий Хан, — произнес он твердо.

— Служба?

Одно короткое слово, но как-то сразу сделалось ясно — разговор приятным и легким не будет.

Арслан чуть поднял голову, все же глянул дяде в лицо.

— Служба, — ответил все столь же уверенно.

— Странно, — протянул в ответ хан. — А мне рассказывают, что служба мне в последнее время тебя интересует куда меньше прежнего и уж точно меньше прочего.

Я скрежетнула зубами. Похоже, люди Тэмира уже тут побывали и понауськивали хана пораньше нашего.

— Не бывало такого, Великий Хан. И бывать не могло. Но что же тебе рассказывали? — Арслан же по тону вовсе не дрогнул, как и полагалось человеку, который в своей правде уверен.

Хан помолчал. В шатре и вовсе повисла неприятная липкая тишина.

— Поднимитесь, — велел. И мы оба встали ровно.

Хан чуть переменил позу. Откинулся назад, ухватился за один подлокотник.

Я на него прямо не глядела, помнила, что мне наказывали — пока с тобою не говорят, смотри в пол. Разговор с ханом — не место характер показывать.

И я смотрела. Не нарывалась. Коли и правда хан таков, как Арслан мне описывал, слово мне еще дадут, выступать без приглашения ни к чему.

— Говорили, что племянник мой оставил веру предков.

По шатру прошелся едва слышный бубнеж.

— Оставил, — спокойно ответил Арслан.

— Принял русскую.

— Принял.

Я чуть покосилась на супруга. Он не оправдывался. Да и не за что ему было. Просто признавал факт. А о том, почему так поступил не рассказывал.

И вспоминая, о чем он сам меня предупреждал, я теперь понимала почему — пока не спросили причин, нечего ими и апеллировать.

— Женился по русскому обычаю.

— Женился.

— На ней, — хан поглядел на меня. И взор его прошелся по лицу моему жаром. Я все еще в пол глядела, но робости уже не ощущала. Уж не знаю, что при том творилось у меня на лице, но мне страшно хотелось взор свой оторвать уже наконец от пола и высказаться.

Едва не трясло от этого чувства.

— На княжне Евпраксии Ярославской, кою ты сам одобрил, — и, чуть помедлив, добавил: — дядя.

И руку положил мне промеж лопаток, будто бы подчеркивая — вот она.

На сей раз я не сдюжила, каюсь. Подняла глаза и глянула прямо в лицо хана. Встретила его собственный взор с полной готовностью. Без вражды и угрозы, но твердо.

Тот и сам глядел на меня. Разглядывал. Но скрестившись со мной собственным взором… ничуть ничем не переменился. Будто и не глядел вовсе сейчас на меня.

Будто бы я была пустым местом.

Я, опомнившись, и превозобладав над собой огромным усилием, все ж опустила глаза снова.

— Говорят еще, что границы свои ты закрыл для честных людей.

— Я закрыл свое подворье для вооруженного отряда, который пришел туда в мое отсутствие и отказался назвать цель.

— Говорят, ты выгнал собственного брата.

Пальцы Арслана на моей спине едва заметно дрогнули.

— Бату сам покинул мой дом после того, как посмел кинуть угрозу моей жене. — И это уже прозвучало чуть глуше всего остального.

В шатре снова воцарилась тишина. Молчала и я, пусть бы и было мне что сказать, но здесь и сейчас шел разговор Арслана. И теперь я понимала почему это было так важно, чтобы отвечал сперва именно он.

Если бы начала я — все действительно можно было б представить, будто русская баба приехала жаловаться на ордынских мужчин, попутно крутя мужем, Светлым Огланом, как ей самой нравится.

Но здесь и сейчас говорил Арслан. А я молча глядела в пол, стоя под его рукой.

Под его защитой.

И жест этот одновременно легкий, был при том сильным.

— Много перемен случилось с тобой, дорогой племянник, за столь короткое время, — хан, наконец, соизволил продолжить.

— Случилось.

— И все после того, как в доме твоем появилась она.

Я снова ощутила взор его на себе. Но на сей раз отвечать ему не спешила. Пусть смотрит. Пусть ждет, когда я взбрыкну и открою перед ним свой характер, подтверждая то самоуправство, что устроила в ставке.

Нет уж, я того делать не собиралась.

И рта без спросу не открывала. Арслан ведь просил.

— Правда в том есть, позволь рассказать.

— Уж будь добр.

— Евпраксия много чего изменила в моем доме, на границе которую я берегу по твоему указу, — начал он. — Но служить тебе я не переставал.

— Правда?

— Дань приходит в срок.

Хан промолчал, но шевельнулся. Видать, поглядел на кого-то в стороне, потому как раздался голос из толпы:

— Приходит.

Ага, подтвердили.

— Броды по прежнему стерегут.

— Да, — еще одно, уже от другого мужчины.

— Разбойников мы ловим загодя, что последний год они и не суются на земли, что я стерегу. Караваны проходят через мои земли без опаски. За последний год на границе стало спокойнее.

— Вот это мне и не нравится, — подал голос один из стариков сбоку.

Я на то едва не фыркнула. Голову повернула и уставилась на него.

То был не хан, потому смотрела я на него вполне себе открыто. Незнакомый мужчина одет был богато, но статуса, похоже, ему не доставало, чтобы сидеть прямо подле хана. Лицо сухое, глаза недовольные.

“Не нравится, что люди перестали друг друга резать?” — чуть не вырвалось у меня. Слава всем святым, вовремя прикусила язык.

Арслан же даже не посмотрел на старика.

— Ты велел мне держать границу, — продолжил он. — Я ее держу. Если приказ изменился, скажи мне сейчас.

И по прежнему никаких оправданий. И реакции на провокацию никакой. Только ответы по существу и ничего кроме.