Воздух стоял такой холодный, что при каждом слове изо рта вырывались густые клубы белого пара. Пахло сырой штукатуркой, мышиным пометом и вековой стылостью.

В дальнем конце зала темнел исполинский каминный портал, сложенный из дикого камня. Внутри него сиротливо чернели обгоревшие угли, над которыми лежал десяток толстых, покрытых серым лишайником сырых березовых поленьев.

— Вот… — виновато развел руками старый Арчи, ставя фонарь на угол покрытого пылью дубового стола. — Пытались разжечь к вашему приезду, миледи. Да тяги нет совсем. Дым весь в зал идет, а тепла — ни на грош. Дрова в дровянике промокли, крыша там прохудилась… Мы ведь три года без жалования, из столицы от управляющего виконта Моро только отписки приходили… Мол, держитесь как знаете, продавайте лишнее… А что тут продавать? Серебро фамильное еще при покойном батюшке вашем в ломбард ушло…

Старик говорил торопливо, сбивчиво, словно оправдывался за то, что посмел выжить в этих ледяных стенах.

Агата стояла рядом, нервно теребя концы платка, готовая в любую секунду разрыдаться.

Я сняла промерзшие перчатки, сунула их в карман накидки и медленно подошла к камину. Присела на корточки, не обращая внимания на холод каменного пола, и протянула ладонь к жерлу топки.

Тяга была не просто плохой — ее не было вовсе. Холодный воздух стоял в дымоходе тяжелой, неподвижной пробкой.

Я заглянула вверх, прищурившись. Заслонка была открыта, но сам дымоход имел странную, ступенчатую форму. Земной опыт проектировщика отопительных систем подсказал диагноз за три секунды: в таких высоких трубах при длительном простое образуется так называемый «воздушный замок». Если бросить спичку в сырые дрова снизу, холодный столб воздуха просто придавит дым обратно в помещение. Трубу нужно было сначала прогреть сухой лучиной или горящей бумагой прямо под заслонкой.

Но дело было не только в этом.

Я провела кончиками пальцев по нижней базальтовой плите очага.

Камень под слоем вековой копоти был поразительно гладким. Не грубо отесанный гранит, а тончайшая шлифовка. И вдоль шва едва заметно проступала тонкая, толщиной с волосок, геометрическая гравировка. Прямые углы, ромбы, спиральные узлы. Не декоративный орнамент, а инженерная разметка.

«Живой камень…» — пронеслась в голове странная мысль, отозвавшаяся легким звоном в затылке. Память тела Верадель не давала ответа, но моя собственная интуиция забила тревогу. Этот замок строили не для того, чтобы отапливать его березовыми чурками. Вся эта махина была частью единого, ныне мертвого инженерного комплекса.

Я поднялась на ноги, отряхнула ладони и повернулась к слугам.

Они стояли ни живы ни мертвы, ожидая бури.

— Так, слушайте меня внимательно, — мой голос прозвучал спокойно, по-деловому четко, без малейшей тени надрыва. — Первое: плакать, причитать и хоронить себя заживо в этом замке с сегодняшнего дня строго запрещается. Вы меня поняли?

Агата судорожно икнула и кивнула. Арчибальд вытянулся во фрунт:

— Так точно, миледи.

— Второе, — я подошла к столу. — Виконт Моро больше не имеет к «Вересковому Холму» никакого отношения. Замок принадлежит мне. Полностью. И я не собираюсь здесь замерзать.

Я посмотрела на Агату:

— На кухне есть сухие щепки? Дранка, старые ящики, сухая береста? Хоть что-то, что не лежало под дождем?

— Есть, барыня! — встрепенулась кухарка. — В кладовой пара старых ящиков из-под солонины рассохлась, я их на растопку берегла…

— Отлично. Арчибальд, берете топор, мелко колете эти ящики на лучину. Несем сюда. Берем старые газеты или сухую ветошь, суем прямо в трубу над дровами и поджигаем. Нам нужно пробить воздушную пробку в дымоходе горячим факелом. Как только пойдет гул — подкладываем щепу, а уже потом — сырые поленья. Тяга сама вытянет влагу.

Мажордом посмотрел на меня так, словно я только что заговорила на древнем драконьем наречии, но в его глазах блеснула искра надежды:

— Будет исполнено, миледи! Сию минуту!

— Далее, — я повернулась к Агате. — Что у нас по запасам на ужин? Только честно. Без сказок о голодной смерти.

Кухарка замялась, перебирая пальцами фартук:

— Так… мешок перловки остался, барыня. Соли чуток. Полмешка мороженой репы в леднике, да горшок топленого бараньего сала старого. Масла нет, мяса свежего с осени не видели…

— Перловка, мороженая репа и сало — это уже основа для отличного кулеша, — отрезала я. — Перловку промыть, замочить в теплой воде, если найдем, или хотя бы залить кипятком. Репу очистить от мерзлой кожуры, нарезать мелкими кубиками и обжарить на сале с сушеными травами, если они есть. Потом соединить и томить в чугунке. Вода в колодце есть?

— Колодец во внутреннем дворе, чистый, родниковый, — робко подала голос Агата, и на ее измученном лице впервые проступило профессиональное оживление. — Мяты сушеной пучок есть, и чабрец от кашля припасен…

— Вот и пустите чабрец в зажарку. Он уберет привкус старого сала. Кучера накормить тем же, чем будем ужинать сами. Никаких господских капризов сегодня не будет.

— Батюшки… — прошептала кухарка, глядя на меня с нескрываемым благоговением. — Да вы ж откуда такие премудрости знаете, барыня? Графиням вроде не положено в похлебках разбираться…

— Жизнь научит, Агата, и не такому, — усмехнулась я, вспоминая свои студенческие стройотрядовские годы и девяностые, когда из одной куриной спинки и пачки крупы приходилось варить обед на пять человек на неделю вперед. — И последнее. Где мы будем ночевать?

Арчибальд, уже державший в руках фонарь и готовый бежать за топором, виновато опустил голову:

— В малых покоях на втором этаже, миледи. Там камин поменьше, и мы с Агатой занавесили окна старыми коврами, чтоб сквозняк не гулял. Перину выбили, белье чистое постелили… Холодновато, конечно, но если камин протопить — до утра продержимся.

— Хорошо. Арчибальд — за дровами. Агата — на кухню. Я поднимусь наверх, сниму дорожный плащ и осмотрюсь. Через полчаса жду вас здесь с растопкой.

— Слушаемся, миледи Верадель! — в один голос отозвались слуги.

В их интонациях больше не было той безнадежной, могильной тоски, с которой они встречали меня у ворот. Появился ритм. Появилась цель. А для простых людей, оставленных на произвол судьбы, нет ничего спасительнее, чем уверенный в себе руководитель, знающий, что делать в следующую минуту.

Оставшись в зале одна, я подошла к высокому заколоченному окну и сквозь щель между досками посмотрела наружу.

Сумерки стремительно сгущались над Белыми Скалами. Ветер усиливался, бросая в стекло горсти колючей снежной крупы. Где-то вдали глухо завыла одинокая волчья стая.

Я прислонилась лбом к холодному дереву и тихо, глубоко выдохнула.

Первый раунд остался за мной. Мы добрались, замок цел, слуги преданы, крыша над головой есть, пусть пока и дырявая.

А с дырами… с дырами мы разберемся. В конце концов, я дипломированный инженер-реставратор. И этот чертов северный замок еще не знает, какая хозяйка ему досталась.

— Если в спальне сквозит так же, как на этой лестнице, Арчибальд, то к утру мы снимем с перины не графиню, а хорошо промороженную тушку благородного происхождения, — пробормотала я себе под нос, поднимаясь по винтовым каменным ступеням на второй ярус.

Ступени были истерты по центру веками сотен ног, а базальтовые перила обжигали ладонь холодом сквозь тонкую кожу перчатки.

Малая гостиная на втором этаже, отведенная мне под спальню, встретила меня тяжелым запахом застарелой сырости и пыли, но в ней явно чувствовалась трогательная, почти отчаянная забота слуг.