— Это делается цивилизация, Агата, — я с облегчением оперлась о косяк, чувствуя, как приятный влажный пар согревает лицо.

Грими на моем плече шумно втянул носом воздух, углядел на разделочном столе глиняный горшок с остатками бараньего жира и вчерашним кулешом, расправил крылья и планирующим броском спикировал прямо на дубовую столешницу.

— Ой, мама дорогая! Крыса каменная! — взвизгнула Агата, инстинктивно замахиваясь тряпкой.

— Женщина, полегче с инвентарем! — огрызнулся Грими, ловко перехватывая тряпку когтями и отшвыривая ее в угол. — Я не крыса, я старший инспектор объекта! А ну подай ложку, пока я горшок целиком не проглотил!

Агата замерла с открытым ртом, глядя то на меня, то на говорящую статую, которая уже без всяких ложек запустила обе каменные лапы в жир и с урчанием принялась уплетать застывшее сало вперемешку с перловкой.

— Это Грими, наш домовой дух, Агата. Прошу любить и регулярно кормить, — спокойно пояснила я, снимая со шпильки подколотый подол платья и стряхивая пыль. — Он помог запустить отопление и водопровод.

Кухарка медленно перевела дух, прижала руки к груди и с благоговением посмотрела на чавкающего горгульчонка:

— Домовой, значит… Каменненький… Да господи, да я ж для такого чуда хоть каждый день кашу варить буду! Лишь бы тепло было, лишь бы вода текла!

— Слышала, хозяйка? — прошамкал с набитым ртом Грими, слизывая жир с когтей. — Баба дело говорит. Значит так: трубы я продул, контур замкнул. На втором этаже в твоих покоях в купальне кран открой — там ванна медная, через полчаса полная будет. Иди мойся, графиня, а то пахнешь как столичная канцелярия — чернилами и тоской. А я пока проверю, как тепло по оранжереям пошло.

Я улыбнулась. Впервые за все эти безумные дни — легко, открыто и искренне.

Холодный замок больше не был могилой. Он ожил. Он дышал теплом, журчал чистой водой и пах жареной кашей.

— Арчибальд, — повернулась я к мажордому, который уже с сияющими глазами инспектировал ожившие трубы. — Подготовьте чистое белье. Я иду принимать ванну. А вы, Агата… доставайте всю муку, какая найдется в доме, и сушеные яблоки, если они есть в леднике.

— А что готовить-то будем, барыня? — радостно встрепенулась кухарка.

— Шарлотку, Агата. Настоящий яблочный пирог на сливочном пару. Мы должны достойно отпраздновать второе рождение «Верескового Холма».

Пар в купальне стоял такой плотный, что сквозь него с трудом угадывались очертания массивной медной ванны на кованых львиных лапах.

Я повернула тяжелый латунный вентиль, перекрывая струю. Вода перестала с гулким плеском бить о металлическое дно, и в помещении воцарилась блаженная, влажная тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием теплых базальтовых плит под ногами.

Боже, какое это было неземное, ни с чем не сравнимое счастье — стоять босыми ногами на полу с подогревом после трех дней тряски по ледяным ухабам в продуваемой всеми ветрами карете!

Я быстро расстегнула пуговицы на лифе своего темно-серого дорожного платья, стянула его через голову и аккуратно повесила на деревянную вешалку в углу. Следом на скамью отправились нижняя полотняная юбка, потемневшие от дорожной пыли шерстяные чулки и узкий корсет, впивавшийся в ребра последние сутки.

Оставшись в чем мать родила, я подошла к высокому овальному зеркалу в потускневшей бронзовой раме и впервые за все это время внимательно, без спешки оглядела себя.

Тело графини Верадель фон Райс было моложе моего прежнего, земного — лет двадцать восемь, максимум тридцать. Тонкая талия, высокая аккуратная грудь, длинные стройные ноги. Но годы столичного затворничества, нервных придирок Джулиана и вечного недоедания оставили на ней свой след: ключицы некрасиво выпирали, кожа была бледной, почти прозрачной с сероватым оттенком, а под большими карими глазами залегли глубокие тени усталости.

— Ничего, девочка, — тихо сказала я своему отражению, коснувшись пальцами прохладного стекла. — Мясо нарастим, румянец вернем. Главное, что кости целы и голова на плечах работает. А паразитов мы из нашей жизни уже вычеркнули.

Я шагнула через высокий борт ванны и с тихим стоном наслаждения погрузилась в обжигающую, пахнущую кремнием и горными травами воду.

Каждая мышца, каждый зажатый в спазме сустав отозвались волной благодарного тепла. Вода из древнего термального источника оказалась удивительно мягкой, почти маслянистой на ощупь. Она не просто смывала дорожную грязь — она вытягивала из пор тупую ломоту, страх и остатки чужой душевной боли.

На деревянной полочке у стены стоял пузатый глиняный горшочек с мыльной пастой из мыльного корня и сушеных цветков ромашки, заботливо припасенный Агатой. Я зачерпнула горсть пахучей массы, взбила ее в густую пену и принялась методично, с истинным наслаждением отмывать свои длинные густые волосы, смывая с них столичную пудру, копоть постоялых дворов и запах чужого горя.

Когда я наконец выбралась из остывающей ванны, завернувшись в огромное, пахнущее сухой лавандой льняное простырало, я чувствовала себя заново родившейся.

В спальне было тепло, сухо и пахло свежим деревом.

Я подошла к своему единственному дорожному сундуку, откинула тяжелую кожаную крышку и достала смену одежды. Выбор был невелик — Джулиан позволил забрать только повседневные вещи, — но среди них нашлось прекрасное, глубокого темно-сливового цвета платье из тонкой, мягкой мериносовой шерсти. Никаких кричащих столичных оборок и корсетов-душегубок: строгий приталенный силуэт, закрытый воротник-стойка с тонкой полоской белого батиста и удобные прямые рукава.

Я натянула свежие чулки, надела удобные мягкие туфли из мягкой телячьей кожи для дома, застегнула пуговицы на платье и принялась за волосы. Расчесав еще влажные густые каштановые пряди деревянным гребнем, я заплела их в свободную, тяжелую косу и закрепила на затылке гладкой костяной шпилькой.

Ни грамма белил, ни капли фальши. В зеркале отразилась статная, породистая женщина с прямым, спокойным взглядом, знающая себе цену и готовная к любым вызовам.

Снизу, со стороны парадной лестницы, потянуло умопомрачительным ароматом топленого масла и печеных трав.

Живот отозвался требовательным урчанием, напомнив, что чашка травяного отвара на завтрак — это хорошо, но сытый желудок для руководства замком куда важнее.

Я спустилась на кухню.

Там царила атмосфера чистого, незамутненного праздника.

Агата успела до блеска начистить медные кастрюли, висевшие теперь ровным строем над разделочным столом. Сама кухарка, раскрасневшаяся, в белоснежном свежем переднике, хлопотала у стола, на котором ровными рядами стояли глиняные миски с припасами.

— Батюшки, барыня… — кухарка замерла, окинув меня сияющим взглядом, и всплеснула руками. — Да вы ж краше столичной королевы стали! Глазоньки блестят, личико белое, румяное… Вот что вода живая делает!

— Вода и чистое белье, Агата, творят чудеса посильнее любой магии, — улыбнулась я, подходя к столу и оценивающе оглядывая выставленные ингредиенты. — Ну, показывай, что удалось найти в закромах.

— Всё по вашему наказу обшарила! — с гордостью отчиталась женщина. — В дальнем ларе на леднике нашла туесок с сушеными яблоками — батюшка ваш покойный, видать, еще запасал, но яблоки чистые, на меду сушеные, пахнут летом! Муки пшеничной, грубого помола, наскребла горшка два. Шесть яиц свежих из деревенского оброка нашлось — староста еще до морозов завез, я их в холодном песке держала, целы-целехоньки! И горшочек верескового меда, густого, как янтарь.

— Великолепно. Этого более чем достаточно для королевского десерта, — я закатала рукава платья, чтобы не испачкать тонкий батист манжет. — Доставай глубокую глиняную миску, Агата, и веничек из сухих березовых прутьев. Будем делать тесто.

— Из прутьев? — моргнула кухарка.