У меня внутри все похолодело.

Восемь тысяч золотых крон.

Куда, во имя всех демонов бездны, делись деньги Верадель?! Ведь ее приданое казалось неисчерпаемым! Я же только на прошлой неделе купил Селесте открытый выезд, оплатил счета модисток, снял для нее ложу в Королевской опере…

— Вы… вы с ума сошли, Гронден, — выдавил я, пытаясь сохранить надменный вид. — Вы забываете, с кем говорите! Я — виконт Джулиан Моро, придворный советник по этикету! Мой род…

— Ваш род, ваша светлость, заложил столичный особняк до фундамента еще два года назад, — невозмутимо перебил ростовщик, глядя на меня холодными рыбьими глазами. — Если восемь тысяч крон не поступят на наш счет до первого удара колокола в день Солнцестояния, мы передаем дело в Имперский фискальный трибунал. Они наложат арест на ваше движимое имущество, включая выезды, гардероб и фамильные реликвии. А самого виконта отправят в долговую башню Святого Мартина. До полного удовлетворения требований кредиторов.

Каждое его слово падало, как удар кузнечного молота по наковальне.

Долговая башня.

Сырой каземат, баланда, соломенный тюфяк и несмываемый позор на всю империю. При дворе от меня отвернутся все — от министров до последнего лакея. Селеста сбежит к первому же богатому графу в тот же вечер.

— Я… я найду средства, — сглотнув ком в пересохшем горле, процедил я. — Я вступлю в права на некоторые провинциальные активы… Продам пару доходных домов в порту…

— У вас нет доходных домов в порту, милорд, — мягко напомнил Гронден, захлопывая книжицу. — Они ушли с молотка еще весной. Три недели. Ни днем больше. Честь имею.

Коротышка сухо поклонился и растворился в полумраке коридора, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем.

Я опперся спиной о холодную стену, тяжело дыша.

Проклятая Верадель! Это все из-за нее! Если бы эта никчемная дура не переписала брачный договор, если бы не выбила себе эту дурацкую автономию на северные камни, у меня оставалось бы право продать ее родовые пустоши какому-нибудь безумному купцу-рудознатцу хотя бы за пару тысяч золотых! А теперь я сижу на мели, с долгами на шее, пока эта тварь…

— Джулиан, милый! Ну где ты пропал? — капризный голосок Селесты разбил тишину.

Баронесса выплыла из-за портьеры, шурша шелками, и повисла на моей руке:

— Модистка мадам Лебрен прислала образцы бархата для бального платья к Зимнему Салону у вдовствующей герцогини Сазерленд. Темно-рубиновый лионский бархат с отделкой из горностая! Всего каких-то четыреста золотых крон за наряд! Ты ведь оплатишь счет завтра утром, правда, дорогой? Я не могу появиться на главном приеме сезона в прошлогодней парче!

Четыреста золотых. За кусок тряпки с беличьим хвостом.

Внутри меня все вскипело от слепой, удушающей ярости, но я натянул на лицо привычную маску щедрого покровителя и криво улыбнулся:

— Конечно, душа моя. Разве для моей королевы жалко каких-то жалких четырехсот монет? Завтра же пошлю лакея с чеком.

— Ах, ты у меня самый щедрый мужчина в столице! — пропела она, целуя меня в щеку и оставляя на коже густой слой белой пудры.

Мы вернулись к столу, но карты больше не радовали. Вино казалось кислым пойлом, а смех приятелей — издевательским.

В разгар очередного кона за соседний столик опустился старый граф Вейн, только что вернувшийся из почтового ведомства.

— Слыхали последние сплетни с Северного тракта, господа? — громко, на весь зал произнес старик, требуя у слуги коньяка. — Гонцы с перевала байки травят, одна краше другой. Говорят, над ущельем Белых Скал вторые сутки небо стоит чистое, как в мае, а над старым замком фон Райсов поднимается столп белого дыма и марево, будто там вулкан проснулся! Снег с отрогов сходит водопадами, а ледники трещат!

В салоне на миг стало тихо.

— Вулкан? В базальтовых скалах? — недоверчиво фыркнул барон де ла Тур. — Да там вечная мерзлота со времен Первой Эпохи! Там даже мхи зимой не растут!

— Сам знаю, что не растут, — крякнул граф Вейн. — Однако же крестьяне из нижней долины на тракте говорят, что старая цитадель ожила. Дым валит из всех труб, а крыши блестят, словно их кипятком ошпарили. Уж не раскопали ли там тайные штольни Древних Зодчих?

Я замер с бокалом в руке.

Сердце пропустило удар.

«Столп белого дыма… Ожившая цитадель…»

В памяти с пугающей четкостью вспыхнула уверенная, спокойная улыбка Верадель, когда она забирала свой экземпляр соглашения: «Вы не беспокойтесь о моем разуме, Джулиан…»

— Чушь собачья! — громко, с нарочито грубым смехом выкрикнул я, поднимаясь на ноги и расплескивая вино на скатерть. — Граф, вам на старости лет везде мерещатся сказки! Какая цитадель? Какое марево? Там сидит моя бывшая женушка со старым слугой-хромоножкой! Небось, спалила остатки стропил в камине от дикого холода, чтобы не околеть до рассвета, вот вам и дым над башнями! Через пару дней там останутся одни головешки да два замерзших трупа!

Дворяне за столом с облегчением подхватили мой смех:

— И то верно! Виконт прав! Какое золото на Севере? Бабьи сказки!

Я снова наполнил бокал до краев и высоко поднял его над головой:

— За здравый смысл, господа! И за то, чтобы каждая глупая баба получала по заслугам!

Зал дружно загремел бокалами.

Я пил жадно, залпом, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод, но не приносит привычного забвения.

Рука, державшая тонкую хрустальную ножку, мелко, предательски подрагивала.

«Она не могла… — лихорадочно билась в висках одна-единственная паническая мысль. — Она ничего не знала… Она просто дура… Обычная брошенная дура…»

Но глубоко внутри, под шелковым жилетом и фальшивой спесью, уже зарождался липкий, ледяной страх: я совершил самую страшную ошибку в своей никчемной жизни.

— Если этот брус положить плашмя, а не на ребро, господин Томас, под первым же мокрым мартовским снегом стропила лопнут, как сухие спагетти. То есть, как сухая солома, — я вовремя прикусила язык, не дав земным словечкам смутить пожилого мастера.

Угольный карандаш в моих пальцах уверенно провел жирную черту по краю плотного листа бумаги, отсекая лишнее на схематичном чертеже кровельной фермы.

В малой гостиной замка «Вересковый Холм», где благодаря ожившему камину теперь стояло сухое, ровное тепло, было непривычно многолюдно.

Часы на каминной полке показывали ровно девять утра. Как я и назначала, староста нижней деревни, коренастый седобородый Гордон в добротном бараньем тулупе, привел с собой старших деревенских мастеров: плотника Томаса с руками, похожими на узловатые дубовые корни, угрюмого каменщика Бруно и худенького подростка лет четырнадцати, жавшегося к дверному косяку.

Мужики поначалу топтались у порога, не решаясь ступить валенками на начищенные Арчибальдом базальтовые плиты, и с опаской поглядывали на меня. Они ждали надменную столичную вертихвостку, которая будет брезгливо зажимать нос надушенным платком и требовать золотых шпилей за медный грош.

Но вместо капризной барыни их встретила женщина в строгом темно-сливовом шерстяном платье с закатанными до локтей рукавами, которая за двадцать минут разложила всю смету ремонта западного крыла с точностью опытного прораба.

— Слыхал, Томас? — хмыкнул староста Гордон, одобрительно приглаживая окладистую бороду. — Графиня-то в балках получше твоего разбирается. А ты всё норовил потоньше осину пустить, чтоб топором меньше махать.

— Так ведь… отродясь на ребро не клали, тяжеле ведь поднимать… — виновато забасил плотник, с нескрываемым уважением разглядывая мои наброски узлов сопряжения. — Но коли лебедку поставить, как ее сиятельство нарисовали, оно конечно… Намертво встанет. Век простоит.