— Твоего согласия здесь никто не спрашивает, Верадель. Черкни внизу свое имя, забери дорожный саквояж и скажи спасибо, что я вообще оставил тебе крышу над головой, а не выставил босой на мостовую.

Тяжелая латунная печатка с глухим стуком опустилась на столешницу из мореного дуба, взметнув крошечное облачко серой бумажной пыли.

Я не шелохнулась. Пальцы в тонких лайковых перчатках — сухих, потертых на сгибах указательного и большого — не дрожали. В висках еще пульсировала тупая, чужая боль, пахнущая смесью валерьянки, дешевого лавандового уксуса и векового страха прежней хозяйки этого тела, но этот туман стремительно выветривался. На смену ему приходило мое собственное, проверенное сорока годами земной жизни хладнокровие.

То самое, с которым я когда-то закрывала обанкротившуюся проектную фирму первого мужа, выигрывала безнадежные строительные суды у городских подрядчиков и в одиночку поднимала на ноги архитектурное бюро.

Я медленно подняла глаза.

Передо мной стоял виконт Джулиан Моро. Мужчина тридцати с небольшим лет, чья смазливая, чуть одутловатая породистость начинала медленно оплывать от излишеств и лени. Шелковый шейный платок цвета блеклой лаванды был повязан с нарочитой небрежностью, жилет из парчи лоснился на сытом животе, а в уголках тонких губ застыла та самая самодовольная ухмылка, которую я на своем веку видела у десятков мелочных, заигравшихся мужчин.

Рядом, за массивной конторкой, ссутулился господин Торн — пожилой нотариус гильдии законников в поношенном черном сюртуке. Его пергаментное лицо не выражало ровным счетом ничего. Он привык оформлять чужие трагедии по три штуки до обеда и еще парочку после чая.

— Ты оглохла от горя, дорогая? — Джулиан нетерпеливо постучал пальцем с фамильным перстнем по исписанному листу. — Или ждешь, что я начну умолять? Поверь, у меня нет на это времени. Внизу ждет экипаж, а столичный воздух тебе вреден. Лекарь ясно сказал: нервическая горячка лечится покоем и сменой климата. Вот я и проявляю христианское милосердие.

«Милосердие», надо же.

Память графини Верадель фон Райс услужливо подкинула мне картинки последних двух лет. Два года планомерного, методичного унижения. Джулиан женился на сироте из древнего, но угасшего рода ради ее богатого столичного приданого и солидных векселей. Деньги он спустил на ипподроме, в закрытых карточных клубах и на подарки своей ненаглядной баронессе Селесте Дюваль. А когда у законной жены закончилось золото, в ход пошли придирки, холодная травля и обвинения в «неумении вести себя в обществе». Довели женщину до нервного срыва, заперли в пустой спальне, а теперь притащили сюда — подписать окончательный грабеж под видом полюбовного развода.

Прежняя Верадель, скорее всего, залила бы этот пергамент слезами, упала бы на колени или просто безвольно черкнула пером, лишь бы прекратить муку.

Но прежней Верадель больше не было. Теперь здесь была я.

— Подайте мне текст соглашения, господин нотариус, — ровным, сухим голосом произнесла я.

Голос прозвучал хрипловато, связки явно пересохли от долгого молчания, но в нем не было ни слезинки. Ни единого намека на истерику.

Джулиан насмешливо фыркнул, скривив тонкие губы:

— О, мы решили проявить характер? Похвально. Читай, если думаешь, что твои куриные мозги способны разобрать имперский канцелярский слог.

Нотариус молча пододвинул ко мне два плотных листа гербовой бумаги. Я аккуратно стянула перчатку с правой руки — пальцы оказались тонкими, аристократичными, с аккуратными ногтями, но кожа была ледяной — и взяла документ.

Текст был составлен с иезуитской подлостью.

Джулиан Моро забирал себе весь столичный особняк, каретный парк, конюшни, городские ренты и драгоценности «в счет покрытия семейных расходов и уплаты супружеского долга». Мне же, в качестве отступного, великодушно отписывалось родовое гнездо моих предков — замок «Вересковый Холм» на крайнем Севере, в провинции Белых Скал, со всеми прилегающими землями, лесами и…

Я зацепилась взглядом за восьмой пункт, набранный убористым мелким почерком:

«...со всеми историческими обременениями, фискальными недоимками и обязательствами перед Короной, накопленными означенным поместьем за минувшие десятилетия».

Вот оно. Я едва сдержала холодную усмешку.

Виконт не просто вышвыривал надоевшую жену в никуда. Он вешал на меня гигантский долговой капкан. «Вересковый Холм» в столице давно считался гиблым местом: замерзшие пустоши, разрушенный замок, на котором висел колоссальный долг по налогу на неосвоенные территории. Корона годами требовала выплат, и Джулиан, как номинальный распорядитель приданого, рисковал попасть под суд гильдии казначеев.

Сбросив замок на меня в статусе единоличной владелицы, он очищал свое имя перед кредиторами, отправляя бывшую жену прямиком в долговую тюрьму, как только имперские фискалы постучат в северные ворота.

Какая прелестная, неприкрытая мерзость.

— Ну что ты там вычитываешь? — раздраженно бросил виконт, доставая из кармана золотые карманные часы на массивной цепочке и с щелчком откидывая крышку. — Селеста ждет меня у модистки через сорок минут. Подписывай, Верадель. Или я аннулирую предложение, и тогда ты вылетишь отсюда со справкой о душевной неполноценности. Выбирай: глухой север или столичный приют святой Магдалины для буйнопомешанных.

Он угрожал. Пытался давить на остатки страха, не понимая, что перед ним сидит человек, который в свое время лично выбивал акты приемки у самых неподкупных пожарных инспекторов района.

Я медленно подняла голову и посмотрела Джулиану прямо в глаза. Спокойно. Внимательно. Так, как смотрят на некачественный, треснувший кирпич, который нужно немедленно выбросить из кладки, чтобы не портил фасад.

Виконт от этого взгляда на мгновение осекся. Ухмылка на его лице дрогнула, а рука с часами непроизвольно опустилась.

— Господин Торн, — обратилась я к нотариусу, игнорируя бывшего мужа. — Будьте любезны, откройте Свод Законов Империи Арденвейл. Раздел третий, глава девятая: «О статусе депрессивных и климатически поврежденных северных территорий».

Старик за конторкой моргнул. Его выцветшие водянистые глаза за стеклами круглых очков округлились.

— Прошу прощения, миледи?..

— Вы прекрасно меня слышали, — мой голос наполнился мягкой, но несокрушимой уверенностью. — Параграф сорок два, примечание второе. Согласно закону о Великом Заморозке, принятому еще при короле Альбрехте Третьем, любые земли, признанные зоной аномального природного бедствия и не приносившие дохода свыше двадцати лет, освобождаются от выплаты исторических недоимок ровно на десять лет с момента вступления во владение новым прямым наследником рода. При условии, что владелец принимает титул Хранителя и не претендует на государственные дотации.

В кабинете повисла звенящая, густая тишина.

Было слышно, как за тонким оконным стеклом моросит унылый столичный дождь и цокают копыта по мокрой брусчатке.

Нотариус медленно потянулся к толстому фолианту в потертой кожаной обложке, стоявшему на полке за его спиной. Его костлявые пальцы быстро зашуршали пожелтевшими страницами. Джулиан нахмурился, на его щеках проступили некрасивые красные пятна.

— Что за бред ты несешь? — процедил он, подаваясь вперед и упираясь холеными руками в стол. — Какие законы Альбрехта? Ты бредишь, женщина! Торн, прекратите балаган, дайте ей перо!

— Минуту, ваша светлость, — глухо отозвался нотариус, водя узловатым пальцем по строчкам. Он замер, поднял очки на лоб и посмотрел на меня с совершенно новым, почти благоговейным выражением лица. — Леди Верадель... абсолютно права. Норма архаичная, но действующая. Никем не отменялась. Если поместье переходит в ее личную, неделимую собственность по праву крови, фискальный долг перед Короной замораживается на десять лет.