— Приехали, чтоб этим троллям пусто было! — в сердцах сплюнул старик-кучер, спрыгивая на землю. Брезентовый плащ зашуршал, послышались тяжелые шаги и кряхтение. — Вылезайте, миледи. Дальше только на своих двоих, коли ноги не отморозили. До ворот аккурат шагов триста будет, за поворотом скалы.

Я вздохнула, поправила на плечах накидку, проверила, на месте ли завязки капюшона, и толкнула тугую дверцу.

Морозный воздух ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание. Это был не тот сырой, прелый холод столицы. Север пах чисто, резко и беспощадно: снегом, промороженным гранитом и горькой хвоей.

Ступив на заснеженную каменистую дорогу, я на мгновение зажмурилась от резкого порыва ветра, но тут же расправила плечи. В прошлой жизни мне доводилось принимать объекты на Крайнем Севере при минус тридцати в строительной каске и пуховике. Разница была лишь в том, что сейчас на мне не было термобелья, а вместо надежных ботинок на рифленой подошве ноги грели лишь шерстяные чулки да тонкая кожа.

Обогнув массивный гранитный уступ, я остановилась.

Передо мной, на высоком скалистом плато, окруженном зарослями дикого вереска, припорошенного первым снегом, возвышался замок.

«Вересковый Холм».

Мое профессиональное чутье архитектора включилось мгновенно, отодвинув на второй план и холод, и усталость.

Это было грандиозное зрелище. И невероятно печальное.

Замок не был похож на пряничные столичные дворцы с их лепниной и фальшивыми колоннами. Это была суровая, тяжелая цитадель из темно-серого, почти черного базальта. Три массивные башни с зубчатыми парапетами упирались в свинцовое небо. Пропорции главного донжона выдавали руку гениального мастера: стены у основания имели легкий, едва заметный глазу наклон внутрь, что придавало исполинскому строению ощущение абсолютной несокрушимости.

Но запустение наложило на него свою костлявую лапу.

Верхняя галерея левого крыла частично обвалилась, обнажив почерневшие стропила. Высокие стрельчатые окна второго яруса были наглухо заколочены серыми неотесанными досками. Водосточные трубы из кованого железа проржавели и висели кривыми обрубками, а массивные кованые ворота, покрытые хлопьями рыжей ржавчины, стояли полуоткрытыми, словно челюсти уснувшего великана.

— М-да… — протянул подошедший кучер, потирая заиндевевшие усы. — Говорили в столице, что гнездо фон Райсов — дыра дырой, а оно вон как… Склеп натуральный. Вы тут и до первой оттепели не дотянете, барыня. Давайте я вас обратно до постоялого двора в Нордтаун довезу? Там хоть трактир с печкой есть.

— За склеп Джулиан заплатил сполна, — спокойно ответила я, затягивая потуже завязки шерстяного капюшона. — А трактиры мне не по карману, любезный. Помоги-ка лучше с сундуком.

Мы дотащили мой единственный кожаный сундук до ворот. Снег под ногами сухо и звонко скрипел. С каждым шагом во мне просыпался тот самый азарт, который всегда охватывал меня перед реконструкцией самого запущенного исторического особняка: чем хуже исходное состояние, тем слаще будет результат. Фундамент замка был жив. Я видела это по идеальной линии цоколя — ни одной трещины осадки, ни малейшего перекоса несущих стен. Камень держал форму веками. А всё остальное — дело рук, мозгов и времени.

Едва мы миновали арочный проем внешнего двора, как из низкой приземистой пристройки у ворот со скрипом отворилась тяжелая обитая войлоком дверь.

На обледенелое крыльцо выскочили две фигуры.

Впереди семенил старик. Высокий, неестественно прямой, словно проглотил аршин, он был одет в темно-синюю ливрею, с которой почти сошла серебряная тесьма на обшлагах. Ливрея висела на нем мешком, тонкая шея тонула в полинявшем кружевном жабо, а в сухих, дрожащих от мороза руках он бережно держал старый медный фонарь со свечным огарком.

Следом за ним, испуганно озираясь, спешила полная женщина лет пятидесяти. На ней было надето, кажется, сразу три шерстяных платка крест-накрест, поверх которых красовался застиранный холщовый фартук. В руках она судорожно прижимала к груди круглое деревянное блюдо, на котором лежал сиротливый ломоть черствого серого хлеба и крошечная глиняная солонка.

Слуги. Последние хранители руин.

Увидев меня — одинокую женщину в дорожной накидке рядом с наемным кучером и потертым сундуком — старик замер, споткнулся, но тут же взял себя в руки. Он судорожно выпрямил спину, высоко поднял фонарь и сделал шаг вперед, пытаясь придать своему лицу выражение торжественной невозмутимости придворного лакея.

— Ее… ее сиятельство графиня Верадель фон Райс, — дребезжащим, надтреснутым от волнения и холода голосом провозгласил он, обращаясь к пустому заснеженному двору. — Истинная наследница древней крови… Добро пожаловать в родовую обитель. Я — Арчибальд, мажордом замка «Вересковый Холм».

Он согнулся в глубоком, безупречном поклоне, от которого в его пояснице что-то отчетливо и жалобно хрустнуло.

Женщина позади него всхлипнула, опустилась в неуклюжий книксен и протянула деревянное блюдо, едва не выронив солонку синеющими от холода пальцами:

— Примите хлеб-соль, барыня… Агата я, кухарка здешняя… Не гневайтесь, родимая, запасов у нас почти не осталось, мучица с отрубями только… Мы ведь не ждали… Из столицы письмо пришло, что вас… что виконт вас сослал… Думали, привезут вас без чувств…

Женщина не выдержала и шмыгнула покрасневшим носом, с ужасом и жалостью глядя на меня.

Они ждали сломленную, рыдающую аристократку, которая упадет в обморок прямо на сугроб, станет проклинать судьбу и требовать шелковых перин в полуразрушенном замке.

Я подошла к ним ближе. Взглянула в выцветшие, полные немого отчаяния глаза старого Арчи, на покрасневшие, огрубевшие от ледяной воды руки Агаты. От них пахло золой, дешевым жиром и горьким, застарелым страхом перед завтрашним днем.

— Выпрямитесь, Арчибальд, — мягко, но твердо произнесла я. — Не хватало еще, чтобы мой главный управляющий свалился с радикулитом на пороге.

Старик медленно разогнулся, растерянно моргнув.

Я протянула руку в перчатке, отломила маленький кусочек серого сухаря, обмакнула в серую крупную соль и отправила в рот. Хлеб был жестким как камень, пах сыростью, но я прожевала его, не поморщившись.

— Благодарю за встречу, Агата. Хлеб принят по всем законам чести, — я посмотрела кухарке прямо в глаза и едва заметно улыбнулась. — А теперь спрячьте солонку, подберите подол и ведите меня внутрь. Мы все здесь основательно замерзли.

Агата ошеломленно прижала блюдо к фартуку, переводя дыхание, а Арчибальд судорожно перехватил фонарь:

— Слушаюсь, миледи! Сию минуту! Простите за скудость встречи… В замке не топилось с прошлого месяца, дрова сырые, но мы с Агатой приготовили малую гостиную…

— Сначала дело, — перебила я мажордома, повернувшись к кучеру, который с нескрываемым изумлением наблюдал за этой сценой. — Любезный, помоги Арчибальду занести мой сундук в прихожую. Лошадей заведи в ту пристройку у ворот — там крыша цела, сквозняка нет. Напоишь их, кинешь охапку сухого вереска под ноги, а сам заходи в замок. Переночуешь у очага, выпьешь горячего отвара, а на рассвете поедешь обратно. Ночью на перевале волки тебя сожрут вместе с твоей колымагой.

Кучер почесал в затылке, уважительно крякнул и торопливо взялся за ручку сундука:

— Добрая вы душа, барыня. Заночую, чего уж там. Спасибо.

Через пять минут мы вошли под своды главного вестибюля.

Если снаружи замок казался спящим великаном, то изнутри он производил впечатление вымерзшей гранитной пещеры.

Огромный двусветный зал терялся во мраке. Слабый желтый кружок света от медного фонаря Арчи выхватывал из темноты массивные базальтовые колонны, уходящие высоко вверх, к стрельчатым нервюрам потолка. Пол был вымощен гигантскими плитами темного камня, покрытыми тонкой, предательски скользкой коркой инея.