Рейнар протянул руку в черной перчатке и одним резким движением вырвал скомканный пергамент из трясущихся пальцев Джулиана.

Маршал даже не стал читать фальшивку.

Он сжал бумагу в кулаке — и прямо на глазах у потрясенной знати пергамент вспыхнул ослепительным синим пламенем боевой магии, за две секунды осыпавшись на пол горсткой серого пепла.

— Ваша бумага аннулирована, виконт, — холодно констатировал Рейнар.

Джулиан задрожал всем телом. Хмель мгновенно выветрился из его головы, уступив место животному, парализующему ужасу:

— Ваша… ваша светлость… Помилуйте… Я не знал… Мне сказали, что замок без защиты…

— Вы знали всё, — отрезал маршал. — Капитан Каэль!

— Я, милорд! — гаркнул офицер гвардии.

— Наемников разоружить, заковать в железо и отправить на каторжные работы в каменоломни. Виконта Моро и его спутницу…

Рейнар смерил дрожащую Селесту и съежившегося Джулиана уничтожающим взглядом:

— Вышвырнуть за внешние ворота замка. Пешком. До ближайшего постоялого двора в долине ровно семь верст по сугробам. Пусть освежат свои столичные мозги северным морозцем. Если до рассвета они не покинут пределы провинции — арестовать и доставить в столичную долговую башню в кандалах для бродяг.

— Нет! Пощадите! Джулиан, сделай что-нибудь! — заголосила Селеста, когда двое рослых гвардейцев бесцеремонно скрутили ее под белы ручки.

Джулиана подхватили за шиворот изумрудного сюртука, оторвав ноги от пола. Он извивался, как червяк, пытаясь поймать мой взгляд:

— Верадель! Умоляю! Скажи ему! Мы же были венчаны перед алтарем! Прости меня! Я всё верну!

Я медленно подошла ближе, посмотрела на его жалкое, искаженное страхом лицо и совершенно спокойно, без капли злости или злорадства произнесла:

— Прощайте, господин виконт. Вы сами выбрали свой путь. Арчибальд, закройте за ними двери и проветрите холл. Здесь стало слишком душно.

Гвардейцы поволокли визжащую парочку и понурых наемников к выходу.

Тяжелые дубовые двери захлопнулись за их спинами с глухим, окончательным стуком, отсекая прошлое раз и навсегда.

В зале на несколько секунд повисла тишина.

А затем вдовствующая герцогиня Беатрис Сазерленд первой подняла свой бокал с земляничным пуншем и звонко, на весь зал рассмеялась:

— Браво! Какая великолепная прелюдия к балу! Музыканты, вы оглохли?! Играйте вальс! Мы празднуем рождение новой эпохи на «Вересковом Холме»!

Скрипки на хорах ударили смычками по струнам, взметнув ввысь ликующую, торжественную мелодию.

Гости с облегчением зааплодировали, звон хрусталя возобновился с удвоенной силой, а позорный скандал окончательно превратился в сокрушительный, блистательный триумф хозяйки замка.

Я повернулась к стоящему рядом Рейнару.

Герцог Кроуфорд смотрел на меня сверху вниз, и в его стальных глазах больше не было генеральского холода — там плескалось безбрежное, горячее море неприкрытого восхищения.

Он медленно снял перчатку с правой руки, склонился в безупречном поклоне и протянул мне свою широкую, сильную ладонь:

— Кажется, графиня, я обещал прибыть до третьего танца. Музыка звучит. Окажете ли вы мне честь открыть этот вальс?

— Я принимаю ваше приглашение, лорд Кроуфорд. Но предупреждаю: если вы наступите на подол моего изумрудного платья, вам придется оплачивать работу трех нордтаунских белошвеек лично.

Моя ладонь в тонкой перчатке из серебряного газа мягко легла в его обнаженную, горячую и широкую руку.

Пальцы Рейнара сомкнулись вокруг моих с мягкой, уверенной силой. На его суровых, обветренных губах на мгновение промелькнула та самая редкая, обезоруживающая улыбка, которая превращала грозного верховного маршала в невероятно притягательного мужчину:

— В приграничной кавалерии, графиня, за неуклюжие движения на переправе разжалуют в обозники. Я не посмею осквернить шедевр ваших портных.

Он шагнул вперед, увлекая меня за собой в центр парадного зала.

Толпа знати — все эти надменные графы, напудренные маркизы и богатые купцы — расступилась перед нами плавно и благоговейно, словно морские волны перед килем тяжелого фрегата.

На нас смотрели десятки пар глаз.

В этих взглядах больше не было сомнений, насмешек или столичного высокомерия. Было безмолвное, глубокое признание свершившегося факта: здесь, в заснеженном сердце Севера, родилась новая сила, перед которой только что с треском разбились в прах все интриги старого мира.

Скрипки на хорах запели в унисон, подхваченные глубоким, бархатным рокотом виолончелей и звонкими переливами клавесина.

Первый такт Большого Имперского Вальса взметнулся под своды, отражаясь в хрустальных подвесках люстр.

Рейнар развернулся ко мне.

Его левая рука надежно, по-хозяйски легла на мою талию, прямо на тяжелый изумрудный бархат корсажа.

Прикосновение было властным, но при этом удивительно чутким: он не давил, не ломал дистанцию силой, но держал так, что я физически ощутила несокрушимую опору. Моя правая рука легла на его широкое плечо, пальцы коснулись жесткого сукна черного парадного мундира и серебряной генеральской ленты.

Шаг. Поворот. И еще один шаг.

Мы заскользили по черным базальтовым плитам пола так легко, словно между нами не было тяжелых сословий, сотен верст расстояния и двух разных миров.

Рейнар вел безупречно.

В его движениях не было слащавой салонной манерности столичных хлыщей — была мощная, плавная, хищная грация воина, привыкшего мгновенно оценивать баланс и держать равновесие в любой буре. Он направлял меня с легким опережением, давая пространство для каждого взмаха тяжелого подола, а я следовала за его ритмом без малейшего страха оступиться.

Изумрудный бархат моего платья закружился над полированным камнем, взметая серебряные блики.

В такт движениям в моих волосах мягко вспыхивала звездным светом серебряная шпилька-сокол, а кристаллы в ее глазницах ровно пульсировали синевой, сливаясь с магическим светом зала в единую сверкающую феерию.

Наши взгляды скрестились.

Рейнар смотрел на меня сверху вниз, не отрываясь ни на секунду. В его стальных глазах плясали отблески сотен свечей, и в этой глубине я видела свое собственное отражение — сияющую, уверенную в себе женщину с гордой посадкой головы и живым румянцем на щеках.

— Вы держались великолепно, Верадель, — негромко, так, чтобы слышала только я сквозь музыку вальса, произнес он. — Ваша выдержка при виде Моро… Ей позавидовали бы ветераны осадных полков.

— Зрелость, лорд Кроуфорд — это когда ты понимаешь, что лающая на обочине собака не заслуживает того, чтобы останавливать ради нее весь караван, — с легкой улыбкой ответила я, легко уходя в очередной плавный поворот. — Истерики — удел тех, кто не уверен в своих силах. А за мной стояли мои законы, мои люди и мой замок.

— И я, — тихо, но с железным весом добавил маршал, и его пальцы на моей талии на долю секунды сжались чуть крепче. — Не забывайте об этом, Вера. Вы больше никогда не будете стоять одна против этой своры.

По моей спине прокатилась волна пьянящего, сладкого тепла.

Я заглянула в его суровое, мужественное лицо, очерченное резкими скулами, и впервые за долгие годы почувствовала, как внутри окончательно тает последний ледяной осколок прежних обид.

Этот мужчина не обещал золотых замков и не пел серенад под балконом. Он просто встал рядом — несокрушимый, прямой, готовый закрыть собой от любого удара судьбы.

Музыка набрала крещендо.

Мы кружились в центре зала, разрывая пространство вихрем изумрудного бархата и черного сукна. Вокруг нас закружились другие пары — граф Дюран с супругой, маркиза де Валуа, молодые офицеры гарнизона, — но для меня в этот миг существовал лишь один человек, чье сильное сердце ровно билось под серебряным шитьем мундира.