Я смотрела на чистую кухню, на счастливое лицо кухарки, на урчащего каменного зверька и на пар, поднимающийся над старинными трубами.

За окном простиралась суровая, холодная империя, где виконт Джулиан Моро прямо сейчас тратил украденное золото на карточные долги, уверенный, что растоптал меня.

Он глубоко ошибался.

Моя новая жизнь только начиналась. И этот замок, согретый древней Печатью и моими собственными руками, очень скоро заставит весь континент говорить о графине с Верескового Холма.

— Ваша ставка бита, господа! Туз чаш и королевский грифон. Прошу прощения за мою возмутительную удачливость!

Я с наслаждением сгреб холеными пальцами россыпь золотых крон с темно-зеленого сукна карточного стола, позволив монетам со звонким, ласкающим слух перезвоном ссыпаться в расшитый бисером шелковый кошель.

В закрытом игорном салоне «Золотой Фазан» на улице Звездных Врат стоял тот самый густой, дурманящий полумрак, который я любил больше всего на свете. Пахло дорогим виргинским табаком, терпким лавандовым помадом для волос, каплями пролитого шампанского и той сладкой, пьянящей безнаказанностью, которую дают только статус, происхождение и полные карманы золота.

— Вы сегодня чертовски безжалостны, виконт, — кисло усмехнулся барон де ла Тур, бросая свои карты на стол и откидываясь на бархатную спинку кресла. — Говорят, развод обходится мужчине в целое состояние, а вы сияете так, словно сорвали императорский куш.

— Развод с правильной женщиной, мой дорогой барон, — это не расход. Это выгоднейшая санитарная зачистка личного пространства, — я небрежно поправил шейный платок цвета блеклой лаванды, сколотый крупной рубиновой булавкой, и сделал глоток ледяного игристого из узкого хрустального бокала. — Когда избавляешься от сухого бревна, костер семейного благополучия вспыхивает с новой силой.

Сидевшие за столом столичные франты дружно расхохотались.

Сзади к моему плечу прижалось что-то мягкое, пахнущее мускусом и дорогими амбровыми духами. Тонкие, унизанные сапфировыми кольцами пальчики с идеальным полированным маникюром игриво коснулись моего виска.

— Джулиан, милый, ты слишком жесток к бедной Верадель, — промурлыкала баронесса Селеста Дюваль, облокачиваясь на спинку моего кресла так, чтобы глубокий вырез ее шелкового платья цвета утренней лазури предстал перед всеми присутствующими во всем великолепии. — Женщина и так лишилась всего: столичного дома, экипажей, положения в обществе… Каково ей сейчас там, на замерзших болотах? Говорят, на севере дамы кутаются в овечьи тулупы и пьют топленый жир вместо утреннего шоколада. Фу, какая дикость!

Селеста грациозно поморщила свой точеный напудренный носик, и ее прическа, украшенная переливающимися перьями павлина, качнулась в такт притворному сочувствию.

Я перехватил ее руку, поднес к губам и запечатлел поцелуй на тонком запястье, любуясь тем, как вспыхнул новенький сапфировый браслет — мой вчерашний скромный подарок, оплаченный остатками банковских векселей дома фон Райс.

— Поверь, ангел мой, топленый жир — это предел ее кулинарных мечтаний, — усмехнулся я, наслаждаясь вниманием публики. — Верадель всегда была невыносимо пресной. Ни вкуса, ни грации, ни умения подать себя в высшем свете. Два года я пытался вылепить из нее подобие приличной виконтессы, но из деревенской глины тонкий фарфор не обожжешь. Вечно эти ее кислые мины, разговоры об экономии, упреки за невинную партию в вист… Бр-р! Женщина с душой канцелярского счетовода.

— И как же она приняла приговор? — с жирным любопытством осведомился граф Кассиан, лениво крутя в пальцах янтарную мундштучную трубку. — Плакала? Падала в обморок? Умоляла о содержании?

— О, вы бы видели этот спектакль! — я картинно всплеснул руками, откинувшись на мягкие подушки. — Сначала окаменела, словно ее мешком пришибли. Потом пыталась строить из себя оскорбленную невинность, листала законы, сыпала параграфами времен короля Альбрехта… Мой нотариус чуть со смеху не лопнул! Она всерьез решила, что выторговала себе победу, потребовав навечно закрепить за ней «Вересковый Холм» с мораторием на налоги.

— «Вересковый Холм»? — барон де ла Тур изумленно присвистнул. — Тот самый склеп на Белых Скалах, где крыша рухнула еще при ее покойном батюшке, а земля промерзла на три сажени вглубь?

— Именно! — я довольно потер ладони. — Представляете степень женской глупости? Она подумала, что обхитрила меня, забрав себе груду мертвого базальта! А я одним росчерком пера сбросил с себя вековой фискальный долг перед короной, очистил родовые счета и выставил ее вон с одним чемоданом старого тряпья. Сейчас эта гордячка, небось, сидит в темноте у разбитого очага, дрожит от сквозняков в своем убогом сером платьице и ждет, когда метель занесет двери до самой крыши. Недели через две, когда закончатся ее жалкие сухари, она приползет ко мне на коленях с мольбой о куске хлеба.

— И что ты сделаешь, Джулиан? — захлопала ресницами Селеста, томно прикусив нижнюю губку.

— Велю лакею выставить ее за порог, дорогая. В приюте для умалишенных всегда найдется свободная койка и миска пустой овсянки для бывших графинь, не умеющих ценить щедрость благородных мужей.

Мужчины за столом дружно поддержали тост звоном хрусталя.

Я сделал еще один щедрый глоток игристого. На душе было легко, сладко и просторно. Проблема, тяготившая меня последние месяцы, разрешилась как по мановению волшебной палочки.

Правда, где-то на самом дне сознания, под слоем винных паров и самодовольства, все еще зудел крошечный, неприятный червячок сомнения.

Перед глазами на миг всплыло лицо Верадель в кабинете нотариуса.

Она не была похожа на раздавленную жертву. Ни тени слез, ни дрожи в подбородке. Этот ее взгляд… странный, ледяной, изучающий, словно она смотрела не на законного супруга и дворянина, а на мелкого жулика, пойманного на базарной краже. И эта ее фраза: «О своем разуме побеспокойтесь, Джулиан. Карточные долги растут быстрее самооценки».

Я раздраженно тряхнул головой, отгоняя дурацкое наваждение.

Бред. Бабья бравада. Обычная истерическая маска, за которой скрывалось полное, сокрушительное бессилие. Что может сделать одинокая баба на краю света без денег, без связей, без слуг и без магии? Сдохнет от чахотки или замерзнет в первую же декабрьскую метель. Туда ей и дорога.

— Господин виконт, — раздался за спиной негромкий, сухой голос.

Я обернулся.

Возле игорного стола, чуть в тени тяжелой бархатной портьеры, стоял невысокий плотный мужчина в скромном темном сюртуке без гербов — месье Гронден, главный доверенный казначей столичного вексельного дома «Вайс и Компаньоны».

Настроение мгновенно испортилось, словно в бокал с вином капнули уксуса.

— Господа, прошу меня извинить на пару минут, — небрежно бросил я приятелям, поднимаясь из-за стола и подмигивая надувшейся Селесте. — Дела государственной важности не ждут даже в святилище Фортуны.

Я отошел с казначеем в уединенную нишу под лестницей, где мерцал тусклый масляный бра.

— Гронден, какого черта вы являетесь сюда? — прошипел я, понизив голос до яростного шепота. — Я же велел присылать курьеров в мой особняк! Вы позорите меня перед столичной знатью!

— Прошу прощения, ваша светлость, — без тени почтения, с профессиональной сухостью могильщика отозвался ростовщик, поправляя круглые очки на переносице. — В ваш особняк мы отправляли трех посыльных за эту неделю. Ваши лакеи спускают на них собак. А устав нашего дома строго регламентирует порядок работы с безнадежными обязательствами.

— Какими еще безнадежными?! — я нервно поправил лавандовый платок. — Я выплатил вам две тысячи золотых крон четыре дня назад! Сразу после завершения бракоразводного процесса!

— Эти две тысячи, милорд, покрыли лишь набежавшие проценты и штрафы за просрочку по вашим игорным векселям за прошлый квартал, — Гронден достал из кармана тонкую книжицу в черном переплете и быстро пролистал страницы. — Основное тело долга — пять тысяч золотых крон по распискам барона де ла Тура и три тысячи по обязательствам перед коннозаводчиками — остается открытым. Срок полного погашения истекает через три недели, в канун праздника Зимнего Солнцестояния.