— Вот как, — протянула я, не сводя взгляда с багровеющего Джулиана. — Значит, поступим следующим образом. Мы переписываем восьмой и девятый пункты соглашения.

— Ты не посмеешь диктовать мне условия! — прошипел виконт, теряя светский лоск.

— Посмею, Джулиан. И ты согласишься на каждое мое слово, — произнесла я тихо, но с таким весом, что он невольно отшатнулся на полшага. — Ты получишь свой развод прямо сейчас. Ты оставишь себе дом, экипажи, мои украшения и деньги, которые ты успел проиграть. Но взамен замок «Вересковый Холм» и все прилегающие северные земли переходят ко мне в безусловную, единоличную и пожизненную собственность. Без права вмешательства опекунского совета, без твоего надзора и без каких-либо твоих прав требования в будущем. С полной автономией и фиксацией моратория на долги.

— Ты с ума сошла? — окрысился он, но в его голосе уже сквозила паника. — Зачем тебе эти камни без гроша в кармане? Ты сдохнешь там через месяц!

— Если я сдохну, тебя это только обрадует, не так ли? — я тонко усмехнулась. — Но если ты откажешься подписать этот вариант сейчас, господин Торн засвидетельствует, что я нахожусь в здравом уме и твердой памяти. И завтра утром мой иск о незаконной растрате супругом целевого приданого ляжет на стол Высшего суда Магистратуры. Твоя драгоценная баронесса Селеста очень удивится, когда твое имущество арестуют прямо накануне столичных балов, а кредиторы явятся описывать даже твой лавандовый шейный платок.

Джулиан задохнулся от возмущения. Его пальцы судорожно сжались в кулаки. Он привык иметь дело с запуганной девочкой, а не с женщиной, которая препарировала его жалкую жизнь с точностью опытного хирурга.

— Торн! — рявкнул он. — Это правда? Она может подать такой иск?

Нотариус сухо кашлянул в кулак, пряча профессиональное злорадство:

— Если леди Верадель откажется подписывать добровольный отказ от претензий... да, милорд. Разбирательство займет не меньше года. И на это время все ваши счета будут заморожены судом. Таков закон.

Джулиан шумно, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Он посмотрел на меня с неприкрытой ненавистью, но за этой ненавистью я отчетливо видела страх. Страх потерять лицо, статус и деньги прямо сейчас.

— Переписывайте, — процедил виконт, отворачиваясь к запыленному окну. — Переписывайте эту проклятую бумагу. Пусть подавится своими северными сугробами. Ноги моей не будет на этой проклятой земле.

— Разумное решение, господин Моро, — невозмутимо заметила я.

Следующие двадцать минут в кабинете стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом гусиного пера господина Торна. Я внимательно следила за каждой выводимой им строчкой. Никаких двусмысленных формулировок, никаких лазеек для опекунов. Полное, безоговорочное отчуждение. Замок и земли переходили лично графине Верадель фон Райс, свободной незамужней даме.

Когда нотариус закончил, он посыпал чернила кварцевым песком, сдул серые крупицы и положил передо мной два обновленных экземпляра.

— Прошу вас, миледи. Ваша светлость.

Я взяла перо. Пальцы больше не казались чужими — они слушались идеально. Легкий нажим, уверенный росчерк с аккуратным нижним завитком. Моя первая подпись в этом новом мире. Точка отсчета.

Джулиан подошел к столу рывком, выхватил перо из моих пальцев так, словно оно было раскаленным железом, и размашисто черканул свое имя.

— Забирай свой экземпляр и проваливай, — бросил он, даже не глядя на меня. — Твой дорожный сундук уже привязали к наемному дилижансу у крыльца. Больше ты от меня не получишь ни единого медного гроша. Надеюсь, северная метель быстро научит тебя уму-разуму.

— Не беспокойтесь о моем разуме, Джулиан, — я аккуратно свернула свой лист в плотный свиток и спрятала его во внутренний карман дорожной шерстяной накидки. — О своем побеспокойтесь. Карточные долги имеют неприятное свойство расти быстрее, чем ваша самооценка.

Я натянула вторую перчатку, тщательно расправила манжеты темно-серого шерстяного платья и встала из-за стола.

Спина была прямой, подбородок поднят. Корсет давил на ребра, напоминая о том, что это тело еще слабо, но внутренний стержень держал меня крепче любой магии.

— Всего доброго, господин Торн. Благодарю за службу.

— Да хранят вас Древние Боги, миледи, — негромко и с неожиданным почтением отозвался старый нотариус, склонив седую голову.

Я развернулась и пошла к выходу, не удостоив бывшего мужа даже мимолетным взглядом. Дверь кабинета закрылась за моей спиной с сухим, окончательным щелчком.

Лестница гильдии законников вела вниз, в сырой полумрак столичного переулка. Спускаясь по истертым каменным ступеням, я глубоко вдохнула влажный, пахнущий дымом и речной тиной воздух. Голова кружилась от наплыва новой информации, но страха не было. Было пьянящее, забытое чувство абсолютной свободы.

В сорок лет остаться без копейки, в чужом мире, с одним сундуком и замерзающим замком на краю цивилизации?

Что ж. Бывало и похуже. По крайней мере, здесь надо мной больше не стоял ни один паразит, считающий себя вправе указывать, как мне жить и дышать.

Выйдя из-под козырька подъезда, я увидела два экипажа.

Первый — роскошная закрытая карета Джулиана, покрытая темно-вишневым лаком, с позолоченными фонарями и четверкой породистых гнедых. Из приоткрытого шелкового занавеса на меня с любопытством и брезгливой жалостью смотрело хорошенькое, густо напудренное личико баронессы Селесты в умопомрачительной шляпке с павлиньими перьями.

Я лишь скользнула по ней равнодушным взглядом, словно по пустому месту, отчего фаворитка Джулиана недовольно поджала губы и резко задернула штору.

Чуть поодаль стоял мой транспорт.

Тяжелый, неуклюжий наемный дилижанс на высоких колесах, запряженный парой выносливых битюгов с косматой шерстью. Сзади к багажной решетке был намертво прикручен веревками мой единственный потертый кожаный сундук. Пожилой кучер в промасленном брезентовом плаще уныло жевал травинку, поглядывая на затянутое свинцовыми тучами небо.

— Вы леди Верадель? — сипло осведомился он, увидев меня. — До Белых Скал путь неблизкий. Дней пять трястись, если перевал не занесет ранним бураном. Готовы к такой дороге, барыня? Чай, не на прогулку едем.

Я подошла к экипажу, взялась за холодный железный поручень и уверенно поставила ногу на деревянную подножку.

— Готова, — спокойно ответила я, заглядывая в темное нутро кареты. — Трогай, любезный. Нам нужно успеть до темноты выехать за городские заставы. Наш путь лежит на Север.

— Еще пара верст такой дороги, барыня, и у этой колымаги отвалится левое заднее колесо, а у меня — остатки печени, — сипло донеслось с козел сквозь промерзшее смотровое оконце.

Я не стала спорить с кучером. Во-первых, он был абсолютно прав: старый наемный дилижанс скрипел всеми своими рассохшимися сочленениями так жалобно, словно просил пристрелить его прямо посреди этого бесконечного хвойного перевала. А во-вторых, беречь силы мне сейчас было куда важнее, чем вступать в пустые дорожные пререкания.

За последние дни пути столичная осенняя слякоть сменилась колючим, въедливым северным предзимьем. Серое небо опустилось так низко, что, казалось, цеплялось брюхом за верхушки вековых корабельных елей. Ветер, налетавший с Белых Скал, не просто дул — он методично выискивал малейшую щель в рассохшихся дверцах кареты, заставляя меня кутаться в шерстяную накидку до самого подбородка.

Я пошевелила пальцами ног в тонких кожаных ботинках. Пальцы отзывались глухим онемением. Документ о праве собственности, бережно уложенный во внутренний карман накидки, приятно холодил грудь сквозь плотное сукно темно-серого дорожного платья. Единственная ценная бумага, отделявшая меня от статуса бездомной нищенки.

Внезапно экипаж с протяжным, зубодробительным скрежетом вильнул, накренился набок и с глухим стуком осел в глубокую колею. Лошади испуганно захрапели, захлюпали копытами по ледяной каше, но карета встала намертво.