У меня перехватило горло.

Я заглянула в его глаза, видя в них ту самую страшную, пережитую им бездну:

— Ты испугался?

— Я сходил с ума от ужаса, — просто и честно признался он, и в этой мужской исповеди было столько силы, что у меня сжалось сердце. — За двадцать лет войны я ни разу не боялся смерти. Но когда я понял, что этот вызов на заставу — фальшивка… Когда осознал, что оставил тебя одну перед пятьюдесятью головорезами…

Он сжал мою руку крепче, притянув меня чуть ближе к себе:

— Я гнал коней сквозь заносы и молил всех богов только об одном: чтобы они забрали мою жизнь, мои титулы, мою душу — всё, что угодно, лишь бы ты осталась жива.

Его свободная рука поднялась, коснувшись моей щеки.

Горячие пальцы нежно очертили скулу, скользнули к виску и бережно коснулись серебряной шпильки-сокола в моих каштановых волосах:

— Ты перевернула всю мою жизнь, Верадель. До встречи с тобой я был просто боевым механизмом на службе короны. У меня не было дома. Не было человека, ради которого хотелось бы возвращаться с войны. А теперь… теперь я смотрю на тебя и понимаю: весь этот мир не стоит и одного твоего взгляда.

Слезы обожгли мои глаза.

Я опустилась на колени прямо на мягкий шерстяной ковер перед его креслом, положив ладони на его колени и глядя ему снизу вверх прямо в душу.

Вся моя прошлая жизнь — сорок лет земных разочарований, предательство мужа, бесконечная усталость женщины, привыкшей тащить всё на себе, и страх снова поверить мужчине — всё это окончательно растаяло, как мартовский снег под лучами полуденного солнца.

— Знаешь, Рейнар… — мой голос слегка дрогнул, но прозвучал кристально честно. — Всю свою жизнь я жила с мыслью, что сильная женщина должна быть одинокой. Что если ты снимешь броню хотя бы на секунду — тебя обязательно ударят в самое больное место. Я училась быть несокрушимой, строить стены и не ждать помощи ни от кого.

Я накрыла его ладонь своей:

— Но когда ты появился в моем замке… Когда ты встал рядом со мной перед Джулианом и накрыл этот край своим щитом… Я впервые в жизни почувствовала, что такое настоящая крепость. Не из мертвого камня. А из верности, чести и мужской любви.

Рейнар подался вперед.

Его руки бережно легли мне на талию, поднимая меня с колен.

Он притянул меня к себе на колени, усаживая боком и укутывая своим теплом.

Моя рука легла на его здоровое плечо, пальцы зарылись в густые темные волосы на затылке.

— Ты дома, Вера, — прошептал он мне в самые губы. — Больше никакой брони. Я буду твоим щитом до последнего вздоха.

Его губы накрыли мои.

Это был поцелуй, стирающий все границы между прошлым и будущим.

Глубокий, страстный, обжигающий, наполненный вкусом чистейшего счастья и взаимного, абсолютного признания.

Его рука на моей талии прижимала меня к его груди с собственнической, защитной силой, а я отвечала на его ласку с той щедрой, зрелой страстью взрослой женщины, которая нашла свою единственную, выстраданную гавань.

В комнате тихо потрескивал огонь в камине. За окнами сияло чистое северное солнце, освещая вершины Белых Скал.

Мы сидели в обнимку, слушая дыхание друг друга, и во всем мире не было силы, способной разрушить этот покой.

— Отдыхай, мой защитник, — тихо прошептала я, целуя его в висок, тронутый серебром. — Тебе нужно восстановить силы.

Рейнар улыбнулся — мягко, умиротворенно, прикрыв глаза и уткнувшись лицом в изгиб моей шеи:

— Рядом с тобой, Вера… Я уже исцелен.

Завтра предстоял тяжелый день: в замок должен был прибыть королевский вестник с официальным вердиктом Императора по делу о столичной измене.

Но сегодня… сегодня на «Вересковом Холме» царила любовь. И эта любовь была прочнее любого живого камня.

— Швы не разошлись, воспаления нет, а молодая кожа уже затягивает края пореза. Травяной бальзам из оранжерей творит чудеса почище столичных целебных артефактов.

Я осторожно завязала концы свежего льняного бинта на левом плече Рейнара и пригладила край повязки.

Маршал сидел на краю кушетки в лучах яркого утреннего солнца, пробивавшегося сквозь стрельчатые окна гостиной.

За ночь его лицо заметно посвежело: ушла серая тень смертельной усталости, а в стальных глазах горел тот самый спокойный, уверенный огонь, который заставлял вытягиваться в струнку генералов и пасовать врагов.

Он повернул голову, перехватил мою руку и запечатлел на внутренней стороне запястья долгий, теплый поцелуй:

— В твоих руках, Вера, заживет даже смертельная рана. Ты прирожденный лекарь… помимо того, что великий архитектор.

— Я просто практичная женщина, лорд-маршал, — с улыбкой ответила я, помогая ему надеть чистую белую сорочку и парадный темно-синий мундир с серебряными аксельбантами. — А практичные женщины не разбрасываются ценными главнокомандующими.

Я расправила серебряное шитье на его воротнике-стойке, застегнула пуговицы и критически оглядела своего мужчину.

Высокий, широкоплечий, в безупречно сидящем мундире, с гордой посадкой головы и едва заметной серебряной проседью на висках — он выглядел воплощением несокрушимой мощи империи.

Сама я для сегодняшнего утра выбрала строгое, но изысканное дневное платье из темно-изумрудной тонкой шерсти с закрытым лифом и узкими манжетами из белого батиста. В высокой прическе привычно и надежно сияла серебряная шпилька-сокол, чьи сапфировые кристаллы тихо переливались в лучах солнца.

В этот момент за окнами замка раздался чистый, раскатистый, пронзительный звук золотых фанфар.

Три протяжных, церемониальных аккорда возвестили о прибытии высшего государственного кортежа.

Следом со двора донесся грохот колес тяжелой кареты, звон подков и звонкий командный голос капитана Каэля:

— Смирно! Именем Его Императорского Величества! Встречай Верховного герольда короны!

Рейнар застегнул портупею с парадным палашом и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула стальная, победная усмешка:

— Быстро сработали. Пакет с показаниями атамана Шрама и договором Моро дошел до императорского кабинета еще вчера вечером. Пора принимать вердикт, графиня.

Мы спустились в Главный зал.

Зрелище было торжественным и монументальным.

Широкие базальтовые плиты зала были выметены до зеркального блеска. Вдоль стен навытяжку стояли гвардейцы пограничного дивизиона в начищенных кирасах.

Чуть позади, сияя начищенными серебряными пуговицами синей ливреи, застыл Арчибальд с жезлом в руках.

Рядом с ним стояли староста Гордон, плотник Томас, каменщик Бруно и юный Лео с кожаным планшетом под мышкой.

Из боковой двери робко, но с сияющими глазами выглядывала Агата в праздничном белом чепце.

А на высоком сводчатом карнизе под потолком, замаскировавшись под гербовый барельеф и скрестив лапы на пузе, довольно щурился Грими.

Двойные парадные двери распахнулись.

В зал вошла императорская делегация.

Впереди шествовал Верховный герольд империи — лорд Вариан Делакруа, сухощавый пожилой аристократ с орденом Золотого Солнца на груди. За ним двое пажей в алых бархатных камзолах несли на шелковой подушке массивный цилиндрический футляр из полированного палисандра, опечатанный тяжелой золотой вислой печатью правящего монарха.

Увидев стоящих у камина Рейнара и меня, герольд замер, отвесил безупречный глубокий поклон и высоко поднял золотой жезл: