Высокие стрельчатые окна были наглухо завешены толстыми, выцветшими гобеленами с полустертыми сценами соколиной охоты. По краям ткань была старательно прибита к деревянным рамам ржавыми сапожными гвоздиками — так пожилые люди в деревнях затыкают щели перед лютой зимой. Посередине комнаты стояла массивная дубовая кровать на четырех столбиках без балдахина, застеленная чистым, пахнущим морозом и сушеной полынью льняным бельем. Поверх высилась пухлая перина, которую бедняга Агата явно взбивала изо всех своих угасающих сил.

Я подошла к тяжелому комоду, скинула с плеч промокшую от мокрого снега шерстяную накидку и аккуратно извлекла из внутреннего кармана сложенный пергамент с подписями Джулиана и нотариуса. Мой главный документ лег на дно верхнего ящика, под стопку пожелтевших салфеток.

Туда же отправились лайковые перчатки. В них было удобно изображать столичную даму в суде, но здесь, в реальном мире разбитых стропил и пустых амбаров, требовались другие инструменты.

Я расстегнула тугие манжеты темно-серого платья, закатала рукава до локтей, открывая тонкие белые предплечья, и нащупала в кармане костяную шпильку. Подол тяжелой юбки был безжалостно подколот на манер крестьянского кушака, открывая нижнюю серую юбку из грубого полотна и носки ботинок. Теперь в этом наряде можно было не бояться наступить на собственное платье и свободно шагать по лестницам.

— Ну что, Вера Александровна, — тихо сказала я своему отражению в мутном, покрытом темными пятнами амальгамы настенном зеркале. — Офис принят в эксплуатацию. Пора проверить складские помещения.

Спустившись по крутой боковой лестнице, я безошибочно вышла на запах дыма и кислой сырости — прямо в замковую кухню.

Это было колоссальное сводчатое помещение, рассчитанное когда-то на одновременную работу доброго десятка поваров, вертельщиков и посудомоек. Огромный очаг занимал добрую половину стены, но сейчас в нем теплился лишь крошечный костерок из пары сухих лучин, над которым на закопченном железном треножнике стоял пузатый чугунный котел.

Агата, сбившись с ног, судорожно скребла тупым ножом сморщенную, покрытую ледяной коркой репу. Пальцы кухарки покраснели и распухли от ледяной воды, а изо рта вырывался густой пар.

— Ой, барыня! — испуганно ойкнула она, едва не выронив нож при виде моего подвернутого подола и закатанных рукавов. — Да что ж вы… Да разве ж можно графине на кухню в таком виде? Вы бы наверх шли, к печке… то есть, к постельке… Я сейчас согрею водицы, репку запарю…

— Отставить панику, Агата, — я решительно подошла к широкому дубовому разделочному столу, заваленному старой утварью. — Наверх я пойду только тогда, когда в этом замке запахнет нормальной едой, а не погребальной конторой. Где кладовая?

Кухарка растерянно махнула рукой в сторону низкой кованой двери в углу.

Я сняла со стены сальный масляный огарок, зажгла его от костерка и шагнула в святая святых замкового хозяйства.

Картина предстала безрадостная, но для человека, пережившего девяностые и строительные кризисы, вполне рабочая.

Два десятка пустых дубовых бочек с рассохшимися обручами пахли старым рассолом. На деревянных полках сиротливо стояли глиняные кувшины. Я методично заглядывала в каждый, проводя строгий визуальный аудит:

— Горшок с топленым бараньим жиром — граммов семьсот, запах резкий, но без плесени, пойдет в зажарку.

— Мешок с перловой крупой — килограммов десять, сухое зерно, жучка нет, это наш стратегический запас.

— Мелкий мешочек с серой крупной каменной солью — хватит на месяц экономного расхода.

— Пучки сухих трав под потолком: дикий чабрец, перечная мята, немного зверобоя и пучок сухих головок дикого лука-порея.

— В углу, в деревянном ларе под слоем сухого мха — полтора мешка мелкой, тронутой морозом репы и пара десятков корней сушеного пастернака.

Никакого мяса, никакой муки высшего сорта, ни капли растительного масла. Но было главное: сложный углевод (перловка), животный жир и натуральные ароматизаторы, способные превратить подножный корм в ресторанное блюдо, если приложить немного технологических знаний.

Я вернулась на кухню, где Агата со страхом ждала моего вердикта.

— Нож мне, — коротко скомандовала я, протягивая руку.

— Батюшки… да вы ж порежетесь, миледи! Ручки-то барские, белые! — запричитала кухарка, но нож отдала безропотно.

Лезвие было тупым, как ребро ладони.

Я огляделась, нашла на подоконнике плоский брусок песчаника, плеснула на него каплю воды из ведра и несколькими точными, выверенными движениями поправила режущую кромку. Металл запел, откликаясь на правильный угол заточки. Отец-инженер с детства вбил мне в голову: тупой нож на кухне — это преступление и гарантированная травма.

Агата смотрела на меня круглыми от изумления глазами, прижав ладони к щекам.

— Смотри и запоминай, Агата, — я взяла мерзлую репу, быстро срезала верхний потемневший слой и принялась методично шинковать плотную мякоть идеальными мелкими кубиками по полсантиметра. — Мороженую репу нельзя просто бросать в кипяток, иначе она станет водянистой и будет горчить, как полынь. Ее нужно карамелизовать.

— Чего сделать, барыня?.. — шепотом переспросила кухарка.

— Обжарить на сильном жару с жиром, — пояснила я, не сбавляя темпа нарезки. Стук ножа о доску зазвучал дробно и ритмично. — Когда сахар внутри репы начнет подрумяниваться, горечь уйдет, останется только сладковатый, насыщенный вкус. Добавь сюда сушеный пастернак — он даст легкий ореховый дух.

Я смахнула нарезанные овощи в глиняную миску:

— Теперь перловка. Крупу мы сейчас быстро промоем в холодной воде, откинем на чистое полотно, а потом — прямо на сухую сковороду. Прокалим зерно до золотистого цвета.

— Калить крупу без воды? — ахнула Агата, всплеснув руками. — Да она ж сгорит, родимая!

— Не сгорит, если непрерывно мешать деревянной лопаткой, — я улыбнулась, чувствуя, как приятное рабочее тепло разгоняет дорожную ломоту в мышцах. — При прокаливании зерно лопается изнутри, крахмал переходит в легкоусвояемую форму, и каша варится в три раза быстрее, приобретая аромат печеного хлеба. Давай сковороду, Агата, и брось пару щепок под котел.

Через десять минут на кухне произошло настоящее чудо.

Резкий, специфический запах старого бараньего сала, брошенного на раскаленный чугун, мгновенно растворился, когда я бросила в шипящий жир растертый в ладонях сухой чабрец и головку дикого лука. Травы отдали маслу эфиры, наполнив сырое помещение пряным, густым духом лесной поляны.

Следом на сковороду отправились кубики репы и пастернака. Они заскворчали, покрываясь аппетитной бронзовой корочкой.

Агата стояла рядом, зачарованно втягивая носом воздух, и в ее глазах блестели настоящие слезы:

— Господи помилуй… Да как же это… Из мерзлой-то репы с салом — и такой дух, будто у столичного графа на пиру!

— Это физика и химия, дорогая моя, — ответила я, засыпая прокаленную, пахнущую свежими тостами перловку в кипящую в котле воду. — И капелька любви к собственному желудку. Теперь отправляем туда овощную зажарку, накрываем тяжелой крышкой и сдвигаем на край очага. Пусть томится на медленном огне минут сорок. А мы пока займемся главным залом.

В этот момент в кухонную дверь с грохотом ввалился Арчибальд.

Старый мажордом тяжело дышал, его синяя ливрея была перепачкана серой пылью, но в руках он с гордостью держал два деревянных ящика, аккуратно расколотых на длинные, сухие смолистые лучины.

— Дрова готовы, миледи! — отчеканил он, по-военному вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Нашел в подвале старые ящики из-под солонины, сухие, как порох!