Орлов ёрзает.

Демидов повернулся к окну, а когда я, не удержавшись, толкнул его в бок, лишь головой покачал. Мол, новостей нет. Нет новостей, на самом деле — это хорошо. Это значит, что и плохих нет. А хорошие… хорошие, уже в том, что плохих нет.

Играет оркестр.

Он явно подустал и фальшивит, что заставляет Шувалова морщиться.

Красная дорожка. Комиссия почётная. Какие-то речи… речей много. На сей раз никто себя не сдерживает. А я кручу головой, пытаясь найти часы. Потом же дёргаю Орлова.

— Час, — шепчет он.

И мы дальше стоим. Слушаем. Проникаемся высокой честью, которую нам оказали. Время от времени хлопаем, но вяло. И уже сами члены высокой государственной комиссии устают.

Посадка.

Отдельное приключение. Красные дорожки ведут к мачте, а там — узкая лестница, сколоченная, по ощущениям, наспех и из того, что под рукой оказалось. Ступеньки высокие, и дамам приходится нелегко. Градус пафоса падает, а мы карабкаемся.

Выше и выше…

Туда, где заняла половину неба огромная туша цеппелина. И чем ближе подходим, тем сильнее волнуется Тьма. Я бы дал ей сожрать проклятье, но…

Оно ведь не только для отца метка.

Оно тоже часть конструкции. Об этом я Тимохе не сказал, потому что иначе он бы не согласился. Интересно, переживу я сегодняшний день?

И не я?

И все…

Женщин бы оставить внизу… их и не должно было быть, а вот, поди ж ты… цепляются за руки мужчин. Жены? Дочери? Те, кто не пожелал упустить случая.

Надеюсь, хоть Её императорское Величество остались внизу, с фрейлинами вместе…

Зря я надеялся.

Посадка растянулась и затянулась, выгадав нам ещё немного времени. И беспокойство не столько отступило, сколько стало приглушенным. Ну да, психика — штука лабильная.

До безумия.

За лестницей последовал мост, в отличие от ступеней, железный, крытый, но под ногами вздрагивает, и некоторые особо впечатлительные дамы охают. И ахают. Но идут.

Арка. Пара типов в костюмах при ней. Сердце обрывается. И ускоряется, когда Метелька беспрепятственно проходит внутрь.

Ангельская кровь не фонит? Или ищут другие артефакты, опасные? Или… просто не работает? А если так, то почему? Сама сломалась? Или кто-то помог? И кто? Зевс тоже проходит с Шуваловым вместе. И тот подает бумаги, которые удостаиваются взгляда и кивка, а после им и рукой машут, мол, вперёд, не задерживайте народ.

Идём. Не задерживаем?

Внутри…

Никогда не бывал на дирижаблях. Ощущение такое, что просто в очередной зал попал.

— Прошу за мной, — рядом возник парень в форме.

Нас провели по узкому коридору в зал, не такой огромный, как тот, с портретами государей, но впечатляющий роскошью.

А время тянется…

Тикает.

Цокает.

Отсчитывает минуты. И я буквально слышу это в голове…

— Народу-то собралось, — тихий Метелькин голос едва слышен в гомоне толпы. — Ишь ты… бархат кругом.

Бархат.

И дерево. Позолота. Цеппелин строили явно не для простой публики. Виньетки какие-то, картины. Полное ощущение, что находишься где-то во дворце.

На приёме.

— Только попробуйте! — зашипел Георгий Константинович, когда Орлов повернулся в сторону стюарда, что разносил гостям шампанское.

— Да я только посмотреть!

— И смотреть не надо. Вы должны блюсти высокое звание…

Он замолчал, потому как раздался гудок, и следом пол под ногами отозвался дрожью. И снова заохали дамы. Кто-то громко и неестественно рассмеялся. А Демидов, положив ладонь на переборку, произнес:

— Двигатели запускают.

Значит, скоро уже…

Отец полагал, что всё случится в полёте. Вот только что именно? И насколько верны его предположения? Можно ли ему самому верить…

Точнее, вопрос нужно сформулировать иначе. Настолько ли наши с ним интересы совпадают в данный момент времени, чтобы рискнуть.

И рука сама ныряет за пазуху, нащупывая крохотную стелу. А ведь окна тут есть. И пусть запаяны, но, хорошенько ударив, можно выбить.

Выбить и выкинуть эту хрень.

А там…

Дышать.

Всё… обговорено и уговорено. Тимоха уже на месте, а значит, и мне отступать нельзя. Только всё равно кишки узлом завязываются.

— Так, скоро отбытие, — в руках Георгия Константиновича программка, отпечатанная на гладкой плотной бумаге. — После него — приветственная речь Государя… ага, а потом выступления. Никуда не расходиться. Орлов!

— Да куда тут разойдёшься-то! — возмутился Никита. — Георгий Константинович! Мы ж тут с вами заперты…

— Вот это меня и пугает, — Георгий Константинович смахнул пот со лба. — Умоляю… там, в гимназии, можете… можете вытворять, что в голову придёт, а тут… тут, пожалуйста, ведите себя прилично! Савелий!

— Я просто стою…

— У вас пятно на одежде! Савелий! Вам выступать, а у вас… непорядок! Эй, вы, — Георгий Константинович ухватил за руку стюарда. — Молодому человек нужна помощь… проводите его в уборную или туда, где он может привести себя в порядок.

Нужна.

Или нет.

Наверное.

— Идёмте, — мне указали направление. И незаметную дверь, спрятавшуюся за ширмой. Ну да, конечно, кто ж ещё.

— Вы решили тоже самоубиться? — поинтересовался я у Карпа Евстратовича, тоже в форму стюарда облаченного. — Или за этим пришли?

Я похлопал по мундиру.

— Оставьте у себя, — махнул он. — Передала, значит?

— У неё не будет проблем? Она хороший человек. Она не по своей воле в это оказалась втянута…

— Не стоит переживать. Евдокия Путятична зачислена на службу, и теперь, что бы она ни сделала, сделано это по моему приказу.

Ага. И на благо Франции.

Чтоб, России.

Ну да…

Нервы, нервы… надо будет их лечить потом. Если останется, что лечить.

— Тогда ладно. Рад за неё. Как… там? Вообще?

— Евгений Васильевич, точнее тот человек, который представлялся Евгением Васильевичем, задержан. И ваш знакомый в том числе. Как и группа из дюжины юных дарований… «Богатырь» достиг точки назначения.

Я не сразу сообразил, что речь идёт о другом цеппелине.

— В город введены войска. Переброшена пара дивизий из-за Урала… поэтому и задержка случилась с конференцией. Так что, даже если начнутся волнения, они будут остановлены.

— То есть… мы победили?

— Ещё нет. Но даже если вдруг… случится несчастье… всё-таки случится несчастье. Мы не проиграли. А это уже много.

Ага.

То есть мы делаем всё возможное. Они тоже. И вопрос лишь в том, чьё возможное на проверку окажется более возможным.

— А может, если так оно всё… выкинуть? Да и… папенька загнется.

— Вам его не жаль? — уточнил Карп Евстратович. — Идёмте. Тут весьма интересно…

А здесь совсем другой мир.

Узкий коридор. Железные переборки. И всё-то вокруг железное, гремучее и простое, как положено изнанке. Никаких бархатов с лепниной, но простой и честный, узкий — двое с трудом разминутся — коридор. Комнатушки тоже тесные. Еле-еле четыре кровати влезло. Правда, пустые.

И никаких окон.

Только тусклая электрическая лампа.

— Ставьте, — Карп Евстратович указал на кровать. — Я должен сфотографировать. Есть мнение, что в процессе эта вещь может саморазрушиться, а не хотелось бы… ученые…

— Давайте не будем про ученых.

— У вас, Савелий, к ним предвзятое отношение.

— Странно, с чего бы это.

— Проблема не в ученых. Проблема в том, чтобы создать такую систему, когда исследования будут проводиться открыто и получать поддержку государства. Тогда и контролировать их будет проще… уже сейчас начато разбирательство в отношении патентной комиссии, с изъятием и изучением архивов. Многие интересные проекты, как оказывается, были похоронены или перепроданы за границу. А это недопустимо. Так что, как ни печально осознавать, но во многом в сложившейся ситуации виновато само государство. Что, впрочем, не снимает вины и с тех, кто проводил незаконные эксперименты. Вы ставьте-ставьте.

— Время…

Фотоаппарат, который появился в руках Карпа Евстратовича, отличался воистину чудовищными размерами. Жандарм, кажется, с трудом его на весу удерживал.