— На одного…

Ему явно было кого пригласить.

— Не боись, — Демидов хмыкает. — Отец сказал, что всё-таки закажем дирижабль, договор вон почти подписан, так что… если чего, прокатишь свою красавицу.

— Она вовсе не моя. Но… с ней интересно беседовать.

— Ага. Видел я, как вы беседовали там в уголке…

— А в лоб⁈

— А подальше отойти, чтоб людей не было? Там не один я любопытный. Подумал бы, что о ней говорить станут.

Орлов набычился и засопел.

— Любому нос набок…

— Тихо, — Георгий Константинович умел говорить так, что слушали все. — Никита, я понимаю вашу готовность вступиться за честь дамы, однако вам стоит прислушаться к совету вашего товарища. Он определенно не желает вам зла.

— Угу, — Орлов скрестил руки на груди.

— Тем паче вам будет крайне сложно вызвать на дуэль особу женского полу, каковые порой отличаются немалым талантом к злословию. Поэтому, чем героически решать проблему, которую вы сами и создали, стоит подумать и не допустить её возникновения.

— Я… понял, — Никита выдохнул.

— Вот и чудесно. Итак. Уже завтра нас ждёт незабываемое путешествие…

Он чуть замялся.

Кажется, у Георгия Константиновича имелись свои подозрения.

— Которое, как я надеюсь, не разочарует…

Только и остается, что надежда…

И Еремей, который стоит, опираясь на кривоватую трость. Я нашел его утром, ещё до того, как прибыли треклятые карточки. И пересказал всё, что мог. Тихо, стараясь не спешить, но снова чувствуя, как время уходит. А Еремей слушал внимательно, только по старой привычке сигаретку мнёт. Голову склонил, потом кивнул.

— Слыхал я, как люди про Болотного царя говаривали. Думал, сказки, а оно, выходит, что и нет… Что во времена стародавние земли те принадлежали князю, который против царя пойти вздумал, да не вышло. Когда войска царские разбили мятежников, то отступил князь в болота, заклял их кровью и запретной силой. И там, где-то в глубине, выстроил терем свой, в котором и живёт. Ну и царствует тоже… что люди лихие все ему десятину платят, как законные — обычному царю. И что там, в Приграничье, ни одна тропа мимо земель тех не пройдет, ни одно дело без ведома не свершится. Чтоб… Зато теперь с хутором тем понятно. Да и в целом-то…

Ну да, вот тебе и ресурсы, которые Роземский использовал. Причём речь не о финансах, тут отдельный вопрос. Речь скорее о людях…

Даже интересно, чем он убедил Скуратовых.

— Тимохе расскажи, — попросил я. — И… нам бы встретиться…

— Встретишься. Вечерочком. Сейчас тебе уходить неможно, явно приглядывать станут, чтоб не сбег…

Станут.

И приглядывают.

Особенно после того, как пригласительные прибыли, вызвав немалый ажиотаж. И моё раздражение, глухое такое, рожденное больными нервами.

Все происходящее воспринималось остро.

Речь директора.

Бумажки эти, которые нам позволили подержать, а потом заставили вернуть, чтобы не потерялись… и суета. И Евгений Васильевич, что крутится лисой, не выпуская нас из виду. Даже взялся лично провести инструктаж, и заставил доклады повторять, и потом снова и снова, точно боялся, что, если отпустит, то мы сбежим.

А потом, когда он отпустил, вернулся Георгий Константинович и всё началось сначала. И мне приходилось не столько о докладе думать, сколько о том, чтобы не заорать от распирающей изнутри злости.

Тут катастрофа грядёт, а её словно и не видят.

День ещё идет, тянется, выматывая нервы.

После обеда заявился Евгений и принёс Евдокии Путятичне огромный букет чего-то этакого. И долго выгуливал её по облезлому холодному саду. А мы смотрели из окна. И Орлов печально вздыхал, а Призрак, держась на расстоянии, потягивал из Евгения силу. Потихоньку, по капле, чтобы не привлекать внимания. Евдокия Путятична гулялась, опиралась на предложенную руку, в лицо заглядывала. И смеялась… так искренне смеялась, что я поневоле заподозрил неладное.

А если всё-таки у него получилось воздействовать? Или не воздействовать, но прав Евгений Васильевич. Одинокая, молодая ещё женщина, которой давно не доставалось мужского внимания? А Женечка хорош. Вежлив. Внимателен.

И слушает.

И рассказывает что-то там про новый модный роман… и обсуждают они его очень даже эмоционально. Евдокия Путятична не соглашается. И даже спорит…

— Чего там? — Шувалов встаёт у окна. — Думаешь…

— Я уже не знаю, чего думать. Думаю, дурь это — на дирижабле всё… это же… это дичь полная! Какому идиоту вообще в голову пришло⁈ — я позволяю себе выплеснуть злость, пока меня не разорвало.

— Государю.

Час от часу не легче.

— На самом деле дирижабль проверяют. Каждый день. И команду. И как раз менталист…

Что-то мало у меня им веры.

— И в целом туда не пускают с чемоданами. А дамской сумочкой динамита не натаскаешь, — Демидов встаёт рядом. — Там может быть как бы не безопасней, чем…

Он махает головой.

С этой точки зрения да, но…

Дирижабль — меньше. Ограниченней. И проверить его проще, чем ангары выставки. Да и народу в нём поменьше, если так-то.

— Для прорыва мешок динамита не нужен, — я ворчу, уже зная, что скажут. Рядом с Романовыми, которых на дирижабле соберется столько, что тот воссияет, прорыв невозможен.

Вот невозможен и всё тут.

Но…

Почему неспокойно?

И я отступаю от окна, сажусь повторять доклад, точнее делать вид, что повторяю… в голове совсем другие мысли.

Верить или нет?

Ромашки не хватает, чтобы погадать. Лепесток туда, лепесток сюда… разум говорит, что верить папеньке — идиотизм сущей воды. Чувства… в целом поддерживают.

Нет у меня к нему чувств.

Даже в том мире, на изнанке, он остаётся до крайности неприятным человеком. Но он и не пытается казаться другим. А потому…

Не знаю.

Всё равно не знаю.

Не знает и Тимоха, который, как и обещано, появляется вечером.

— Думаешь, он врёт? — братец выглядит усталым, и Буча вьётся, ворчит недовольно. Отдыхать надо, а не это вот всё…

— Не знаю, — я покачал головой. — По-моему, он и сам уже не уверен в том, что делает и зачем. Он точно понял, что менталисты его используют. И понял, что ему дальше не жить. И даже понял, какая роль отведена… но вот детали их плана ему не известны.

Мы сидели на холодной скамейке. И ночной город наблюдал за нами. Пусть окна домов были темны, но там, за этими окнами, прятались люди, которые и не догадывались, что здесь и сейчас мы решаем судьбу мира.

Ладно, не решаем. Так, мусолим слегка.

— Сказал, что болезнь его переходит в новую стадию… сказал, что там, вовне, он уверен, что будет жить. И что получит новое тело. Что перенесет свою матрицу в меня.

— Это…

— Вполне возможно, я думаю, — сказал я аккуратно. И Призрака мысленно дернул. Тут, в подворотне, теней всяко больше, а раз так, то почему не поохотиться? — У них есть ангельская кровь и не только она… знаешь, вообще чувство, что его два.

— Кого?

— Отца. Иногда одна личность прорывается, такая… гадостная до неимоверности. У неё и мания величия, и планы по захвату мира, и все вокруг тупые, а он один гений и спаситель. И потому, как гения, его нельзя судить. А иногда появляется другая. Не скажу, чтобы совсем приятная, но более-менее вменяемая.

Ещё бы понять, более или менее.

— И вот она знает, и про то, что осталось немного. И про то, что с ним сделали. И хочет отомстить. Если бы он говорил про любовь к нам, про желание спасти род, я бы точно не поверил. А вот месть… месть — совсем иное дело.

— Две личности? Я слышал о таком. Николай рассказывал про похожий случай…

— Не думаю, что их и вправду две. Скорее две грани одной, как… вот дерево после удара молнии раскалывается надвое. Они на него годами влияли… хотя он и сам, без влияния, то ещё дерьмо. И вот тут уже не понять, что он сам, а что под их воздействием. Так что, Тимоха, я сам не знаю. Верить или…

Молчим.