— А чего тут сделаешь? Подперли двери, окна заколотили, чтоб не выбрался. И сожгли, чертям на радость. Хотя, конечно, потом тяжко пришлось-то без кузнеца.
Все посмотрели на Шувалова, который, впрочем, не дрогнул. Но до пояснения снизошёл:
— Это травы. Просто травы. Коренья. Вытяжки из желез… животных. Просто животных! Разных! Кое-что с той стороны, но никаких посторонних мозгов! — содержимое третьей склянки добавило в букет смрада тонкие ноты мяты. — Сав, клянусь, мы не разделываем людей!
— Верю, — я вздохнул, зажал нос и выпил одним глотком, стараясь не задерживать эту погань во рту. Но она все равно растеклась по рту маслянистой пленкой.
Я сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— На! — Метелька спешно подал воду. — Запивай давай. И держи… слушайте, я так думаю, что он им и вправду родня. Директор. Во-первых, менталист. Я не маг, но… вот у нас в селе был один мужик. Наши-то на нашинских женились. Ну или по соседним селам баб искали. А этот издаля привез. Может, из-под Тулы, а может, из Москвы даже. Тут как кто говорил. Глянулась она ему чем-то. Нет, так-то баба красивая, хотя наши ее недолюбливали. Рыжая сама, а глаз темный, стало быть, глазливый. Вот. Так дети у них пошли. И тоже рыжие, один светлее, другой темнее, но все-то рыжие. И с темными глазами…
— Логично, — Шувалов коснулся моего лба, и я поморщился, до того неприятной показалась сила. — В роду Роземских менталистов точно не было. Они сумели бы распорядиться такой возможностью. А вот та девушка, которую Роземский подобрал…
— Крепостная?
— Да. Хотя… отец говорит, что тоже все весьма неоднозначно. Что были крепостные, в которых прилично благородной крови имелось. Ребенка записывали в сословие по матери. И далеко не все отцы выправляли вольную таким детям, не говоря уже о том, чтобы вообще признать.[3] Но вот в дом порой брали, а случалось, что и растили наравне с законными детьми.
— Думаешь?
— Тут думать можно по-всякому… но без благородной крови не обошлось бы. Может, и не хозяин отцом был, но кто-то из родных или знакомых, или друзей… или вовсе из гостей привезла горничная ребенка, а барыня её пожалела. Могла и крестною стать или ещё как. Главное, что воспитание у этой девицы наличествовало. Манеры были, речь и повадки… если её приняли за благородную.[4]
— Но если мать крестьянка, а отец благородный, то он мог бы оказаться менталистом, — основную мысль я ухватил.
— Именно.
— И дочь его унаследовала бы дар.
— Да. Пользоваться вряд ли умела… осознанно. Но вот неосознанно… сперва ей удалось занять место возле хозяйки. Убедить, чтобы учили и воспитывали. Потом — выжить при нападении…
— Очаровать Роземского настолько, что он позабыл и про долг, и про невесту. Что не побоялся пойти против семьи, — я ухватил мысль.
— Именно. Даже когда случился скандал с появлением хозяина, кто другой отступил бы. А он — нет. Возможно, конечно, это и вправду была большая любовь.
— Или большое внушение, — сказал я. — Во всяком случае, это объяснило бы… итак, девушка была с даром, но пользовалась им неосознанно. Или осознанно, но осторожно. И дар она передала детям.
— Вот-вот, — подтвердил Метелька. — Наши тоже верили, что те дети, в мать, с ведьминым даром уродились.
— А из детей был сын… тот самый Роземский…
— И девочки, — память услужливо подсказала нужное. — Две девочки, которых родственники пристроили куда-то в пансионат. А сам Роземский стал целителем. И у него появился сын Евгений, а у того уже открылся дар.
— Но могло статься, что не только у него, — подхватил Орлов.
— Что стало с девочками? — спросил я и понял, что никто этим вопросом особо не задавался. Вот же… — Если допустить, что Евгений Васильевич родня Роземским, он может быть сыном кого-то из сестер Роземского-старшего. Допустим, у него тоже открылся дар…
— А не староват ли он? Он тогда должен быть по возрасту как твой отец. Если не моложе, — высказался Шувалов. — А ему вон… сколько ему?
— Понятия не имею, — откликнулся Демидов. — Я как-то не задумывался…
— И я! — Орлов кивнул головой. — Но выглядит он старым. И если тут тридцать лет, то…
— Не спешим с выводами, — я тайком почесал руку, на которой зудело эхо печати. — Во-первых, в упор не помню, были эти сестры старшими или младшими. Во-вторых, и Евгений Васильевич мог себе лет накинуть. Для солидности, по какой другой причине… мог чисто номинально. Прикидывается ж он больным, хотя как по мне вполне себе здоровый. Так почему не внушить, что он старый. В-третьих… это может быть вообще не настоящий Евгений Васильевич. Тот, который двадцать лет проработал.
— Подменили? — Шувалов задумался. — Это не так просто. Его хорошо знали…
— Кто? Коллеги? Уехать на пару недель. Потом заболеть вроде как… и списать все перемены на болезнь. Небось, с коллегами он по вечерам чаи не распивал и в одну постель не ложился.
— А своей семьи нет, — кивнул Орлов. — Для менталиста же убедить кого-то, что все в порядке, возможно.
— Именно. Ну а в-четвертых, у той барышни-крестьянки вполне могла и другая родня иметься. Да и вообще… с этой историей, чувствую, не все так однозначно. Всех убили, а ее недоубили, спаслась чудом, память потеряла и прочее… нашла аристократа, который её полюбил и увёз в дальние дали. Может, и не было никакого чуда, может, она так просто статус сменить пыталась или еще чего.
— Операция была, — возразил Орлов. — На голове. Помнишь?
— Ладно… что-то пошло не по плану. Дело в другом. Гадать мы можем до посинения, но теории — это теории. А факт пока один. Евгений Васильевич менталист, который как-то с Роземскими связан. И весьма тесно… Хотя, если подмена, то он вполне может оказаться и тем самым Роземским, — я выдохнул и подумал, что правду знает лишь он, но вопросы задавать рано. — Завтра вон Женечка появится. Не уверен, что Евдокия его в школу протащит, но…
— И мы будем наблюдать? — с надеждой спросил Орлов. И я кивнул:
— Всенепременно…
Наблюдали не мы, а я, глазами Призрака.
Полдень.
И Евгений в несколько мятом костюме, который одинаково подошел бы и студенту, и чиновнику средней руку и в целом человеку уже взрослому, солидному, но еще не настолько состоятельному, чтобы заказывать костюмы по фигуре.
Белая роза в руке.
И настороженная Евдокия, которая розу, пусть не сразу, но принимает.
Разговор…
Не клеился у них разговор. Хотя Евгений старался. Вился вокруг, что-то говорил, такое вот, многословное по форме, но пустое по сути. И силой напоследок плеснул, пообещав вернуться. А Евдокия радостно улыбнулась, заверив, что всенепременно будет ждать его. И когда он отошел, стояла, глядела в след, сжимая белую розу. И сжимала крепко. А когда Евгений обернулся, резко опустила взгляд, запунцовела, как юная девушка.
Только губы шевельнулись:
— Савелий, — Призрак поймал слово. — Не делайте вид, что вас здесь нет. Я хочу с вами поговорить.
Я не то, чтобы горел желанием.
— Найдите повод заглянуть в кабинет целителя. Только сами. По своей инициативе.
Сказала, развернулась и ушла. Хотел бы сказать, что гордо чеканя шаг, но нет. Просто ушла.
— Метелька, — дернул я приятеля, который, высунув язык изо рта, пытался одолеть задачу о хитром купце, что из экономии решил подмешивать в дорогой чай дешевый в пропорциях один к трем, и о том, какую выгоду он будет иметь при таком подходе с каждого проданного пуда смеси. — Мне надо заболеть… или тебе. В общем, надо к целителю попасть.
— Да не вопрос, — Метелька сунул карандаш в рот и пожевал. — Тьфу, гадость какая… приходил, да?
— Да. И Евдокия, кажется, что-то такое почувствовала. В общем, она сама позвала, но… надо придумать.
— Так придумаем…
И придумал. Вот с фантазией у него явно дела обстояли лучше, чем с купцами и арифметикой.
