— Но отец явно планирует договориться с богами. Думаю, что уже начал. И думаю, у него может получиться.

Всё-таки сущности мыслят совсем иначе.

— А вот люди, с людьми всё куда как проще. Философов нам практически слили…

— Савелий, что за выражения!

— Извини, Тань, но как это ещё назвать? Вот буквально на блюдечке поднесли имена и фамилии. И тем самым плотненько так заняли, что жандармерию, что Романовых. Нет, нет, — я замахал руками, потому что Мишка явно готовился возражать. — Я уверен, что там не случайные люди… много неслучайных людей. Думаю, что где-нибудь и списки революционеров найдутся, и бандиты. Эксперименты, экспериментаторы, лаборатории тайные. В общем, работы точно надолго хватит.

— А при чём тут покойники? — Мишка потрогал подбитый глаз и поморщился. — А можно это вообще убрать?

— Можно, — сказал Николай Степанович. — Но я не стану. Чтобы вы в следующий раз сперва думали, потом делали.

Жестоко.

— Вот-вот, — Тимоха с ним согласился. — Сперва надо тень пускать, а потом уже самому лезть. А не это вот геройство…

— Да я ж не нарочно! Я просто не привык. И вообще, она ещё маленькая, — проворчал Мишка, и его тень, высунувшись из-под руки, заурчала так, успокаивая. — Она безобидная…

Николя нервно хохотнул.

— А надо, чтобы была большая и обидная, — проворчал Тимоха. — Тогда и глаза целыми будут, и рёбра… и вообще… значит, Савелий, ты думаешь, отец убирает бывших друзей руками жандармерии?

Говорю же, умный у меня братец.

Быстро дошёл.

Я в той жизни долго тупил и сомневался, пытаясь понять, кому оно надо, своих сливать. Зачем. Мы ж братья. Мы ж одно целое. Друг за друга против всего мира и прочая дребедень.

И сама мысль, что кто-то может оказаться крысой, причиняла боль.

А уж когда я понял, кто, так вообще… тут проще. Тут я не внутри, снаружи, потому и вижу всё, как оно есть.

— Да, — подтвердил я. — И не столько друзей, сколько тех, кто знал лично его. Кто мог бы рассказать о… скажем так, не самых полезных для репутации вещах.

— Но мы и так знаем, что он — один из мастеров. И что участвовал во всем этом, — сказала Татьяна и оглянулась на Николя.

— Боюсь, знания недостаточно, — тот протянул руку. — Одно дело умозаключения… тем более всегда можно сказать, что это оговор. Результат женской мнительности.

Она вспыхнула, но тотчас взяла себя в руки.

— Или просто попытка вчерашнего сумасшедшего вернуть власть над родом. Или предположения обиженного мальчишки. Даже если дело дойдёт до Синода, если подключатся Исповедники, то ни ты, ни я, ни Савелий… никто не сможет заявить, что видел, как твой отец совершал что-либо противозаконное. А умозаключения, как бы искренне мы не верили в их правдивость, доказательствами не являются.

— Поэтому он и убирает тех, кто видел или мог видеть, слышать, просто знать, — проворчал я. — Тань, он с ними ещё пару лет назад разбежался, когда стелу эту взорвал и весь эксперимент запоганил. Но они считали, что папенька помер. Это идеальный момент, чтобы уйти, уехать, начать жить с чистого листа. А вместо этого он остался, сидел где-то и… не знаю, собирал союзников?

Как минимум один у папеньки есть.

— Выстраивал новый план? С чистого листа его не устраивало. Всё-таки возраст и силы уже не те. И зачем с чистого, когда можно с прежнего? Вот и что-то там химичил. А теперь пользуется ситуацией.

Причём готов поспорить, что во многом эта ситуация возникла его стараниями.

— Это как-то… мерзко, — сестра вздохнула. Посмотрела на меня и снова вздохнула. — Но похоже, что ты прав.

Прав.

Конечно, прав. Не знаю, жив ли Роземский или уже давно на той стороне, но помимо него были бы и другие. Однокурсники, которые точно знали довольно много. И первые ученики, от них поначалу вряд ли бы скрывались. И потом, последующие…

— Поэтому он и до старого приятеля пытается добраться… тот ведь с самого начала был в курсе. В деле.

— Тогда почему он его раньше не убрал? — Мишка снова потрогал глаз. Николай Степанович отвернулся, сделав вид, что его что-то очень заинтересовало, что-то, находящееся на другой стороне стола. — Если всё так, то логичнее было бы сразу избавиться.

— Раньше он не представлял особой опасности. Да и не был никому нужен. Сидел себе на попечении сестры, потом в богадельне. Помирал потихоньку… о нём все забыли. Так к чему тратить силы? А тут мы вспомнили, зашевелились. Не знаю, за Еськовым приглядывал папенька или за нами, но наш интерес к нему не остался незамеченным. А в теории… скажем, если вызвать Исповедника, он сможет сумасшедшему в голову залезть?

— В теории — сможет. Воспоминания сохраняются, несмотря на безумие, — ответил Мишка. — И в суде подобное свидетельство будет принято. Хотя, конечно, когда за дело берутся Исповедники, то обычный суд уже и не нужен.

Что-то такое я и предполагал.

— В общем, как минимум один свидетель у нас есть. Правда, с учётом того, что мозгами он отъехал довольно давно… Тань, я знаю, что так говорить нельзя, но ведь правда же!

Сестра лишь вздохнула.

— Да и знать Еськов будет не так уж много. Может, что-то расскажет про общую задумку… может, ещё какие грешки прошлого вытряхнет, но дела сегодняшние — это мимо его.

Однако рисковать папенька не желает. И тут я его понимаю. К нему и без того вопросов будет прилично, так что ни к чему давать и малого повода.

— Я сообщил, что пациент впал в кому, — сказал Николай Степанович. — Я его погружу в глубокий сон, от комы его и специалист не отличит. Стоит ли его переводить отсюда? И куда?

— Нет, — Мишка покачал головой. — Мне надо подумать, куда. А пока пусть кто-то из персонала убедится…

— Алечка, — сказала Татьяна. — Она очень… общительна. И эмоциональна. Сильно переживает о каждом больном. И рассказывает всем о переживаниях охотно.

— Тогда пусть поможет завтра. А когда станет понятно, куда перевозить, то и вынос тела устроим. А я позабочусь, чтобы самочувствие нашего друга не позволило ему сделать глупости, — Николай Степанович кивнул и улыбнулся.

Вот в самом деле, какой дурак решил, что целители добрые?

— Но держать его здесь нельзя. Евгений может попробовать ускорить процесс. Или ещё что произойдут. Поэтому, Михаил, всё-таки подумайте, куда можно перевезти несчастного. Но никаких решеток! И место нужно спокойное, такое, чтобы не усугубить положение. Его разум в смятении и понадобится…

К Шуваловым?

Нет, слишком всё на Шуваловых сходится. К Алексею Михайловичу?

— Куда-нибудь, где о нём не узнают… — я потёр переносицу. В голову ничего не приходило.

— Не узнают, — Мишка вот имел своё мнение. — Если Василий ушёл в подполье… извините, не могу я его отцом называть. И Громовым тоже.

Мы и согласились, что не надо. К чему себя насиловать?

— Он мог сохранить отдельные связи, но и только. Сомневаюсь, что за пару лет он создал бы собственную агентурную сеть. А теперь, когда сама организация Философов разрушается, и вовсе сложно… это ведь структура. Пережми отдельные узлы и всё. Да, кто-то связан с людьми из жандармерии, канцелярии. У кого-то будет допуск во дворец. Кто-то что-то в ином месте услышит. Но они ведь рассказывают об этом не мастерам, а ученикам, те выше и дальше. И вот все эти цепочки разорвутся.

Логично.

— Поэтому Василий рискует, действует наобум. И менталиста сюда отправил именно потому, что вряд ли у него есть выбор. Люди — тоже ресурс. А когда ты прячешься, то доступ к ресурсам ограничен.

Да, если так.

Получается… а получается, похоже.

— Может, он поэтому и откладывал возвращение… ждал?

— Выставки? — я почесал стопу. — Всё опять сводится к ней…

Картинка складывалась. Может, и неполная, но хоть какая-то.

— Он там и планирует явить себя миру, — произнёс я, сунув руку в карман. — И заодно познакомить всех с великим своим открытием… а что, выставка же научная в том числе!

Тимоха фыркнул.

— И как он это сделает?