— Даже ради детей?

— Особенно ради них.

Валерия закрыла глаза.

— Тогда, возможно, у нас есть шанс.

— На что?

— Посадить его раньше, чем он заберёт их.

Это был первый раз, когда кто-то произнёс вслух то, о чём я ещё боялась думать.

Не остановить.

Не убедить.

Не выиграть очередное заседание.

Посадить.

Я посмотрела на женщину, ради которой Роман разрушил нашу семью.

И поняла: возможно, именно она поможет мне разрушить его свободу.

Инга устроила Валерию в гостинице под фамилией своей помощницы.

— На три дня, — сказала она. — Потом решим.

— Я могу заплатить, — возразила Валерия.

— Чем?

Она молчала.

— Тогда не тратьте время на достоинство, — продолжила Инга. — Оно вам понадобится позже.

Тамара Леонидовна приехала в клинику вечером.

Мы сидели в ещё не законченном кабинете. На стенах не было краски, провода свисали из потолка, между нами стоял строительный стол.

Валерия рассказывала.

О слежке.

О таблице.

О словах Романа.

О планах оставить детей у себя.

Адвокат не перебивала.

— Вы готовы дать официальные показания? — спросила она.

— После того как уеду.

— Этого недостаточно.

— Он найдёт меня.

— Возможно.

— Вы говорите так спокойно.

— Паника не изменит его возможности.

— А что изменит?

— Документы, свидетели и его собственные ошибки.

— Он не ошибается.

Мы с Тамарой Леонидовной одновременно посмотрели на неё.

— Все ошибаются, — сказала адвокат. — Вопрос в том, кто первым перестаёт считать человека непобедимым.

Валерия опустила глаза.

— Я сохранила одну переписку.

Она открыла телефон.

Сообщения Романа Кириллу.

«Проверить сад. Список лиц, имеющих право забирать».

«Лавров: найти уязвимости».

«Нужна фиксация ночного посещения».

«По Инге подготовить основания расторжения».

И последнее:

«После экспертизы дети остаются у меня. Подготовить охрану и отдельный вход. Веру не пускать».

Тамара Леонидовна сфотографировала экран специальным приложением, фиксирующим дату и метаданные.

— Оригинальный телефон не теряйте.

— Он может удалённо стереть данные.

— Отключите от сети.

Валерия выключила устройство.

— Этого хватит?

— Для немедленного изменения порядка общения — возможно. Для уголовного дела — пока нет.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Доказательство незаконной слежки, угроз, давления на свидетеля, подделки материалов или похищения детей.

Последнее слово заставило меня вздрогнуть.

— Он ещё не похитил их.

— Именно. И лучше, чтобы не похитил.

— А если попробует?

— Тогда не играйте с ним сами. Сразу полиция.

— Они скажут, что он отец.

— После официального определения места проживания и ограничения порядка ситуация будет иной.

— Вы добьётесь ограничения?

— Подадим ходатайство завтра.

— До выходных?

— Постараемся.

Снова не обещание.

Но теперь я не требовала невозможного.

— Валерия должна где-то жить, — сказала Инга.

— У сестры, — ответила она.

— Завтра купим билет.

— По моему паспорту Роман узнает.

— Поедете поездом с пересадкой.

— Это звучит как побег.

— Так и есть, — сказала Инга. — Только не романтический.

Я посмотрела на Валерию.

— Ты уверена?

— Нет.

— Тогда почему делаешь?

Она сняла с запястья тонкий браслет.

Тот самый, который виднелся на фотографии из машины, когда Роман увозил детей в Сочи.

Положила на стол.

— Он подарил его после нашей первой ночи.

В комнате стало тихо.

— Сказал, что со мной впервые за много лет чувствует себя свободным, — продолжила она. — Теперь понимаю: свободным он чувствует себя только рядом с человеком, который ещё не знает правил.

Она сдвинула браслет от себя.

— Я больше не хочу их учить.

Мама забрала близнецов к себе.

Они считали, что ночёвка нужна потому, что у бабушки новый мультфильм и гора блинов. Я не стала говорить о Валерии, полиции и ходатайствах.

Впервые за долгое время квартира осталась совершенно пустой.

Я вернулась после встречи около десяти.

У булочной никого не было.

Артём не писал весь день.

Я сама попросила его не появляться во время проверки, но теперь отсутствие ощущалось как закрытая дверь.

В квартире было тихо.

Я включила свет, проверила окна, замки, камеры.

Открыла ноутбук.

Пыталась работать.

Через двадцать минут поняла, что рисую одну и ту же линию.

Телефон лежал рядом.

Я набрала сообщение Артёму:

«Дети у мамы».

Стерла.

Написала:

«Валерия ушла от Романа».

Стерла.

Наконец отправила:

«Я не боюсь сегодня».

Ответ пришёл через минуту:

«Хорошо».

Я смотрела на одно слово.

Потом написала:

«Но всё равно хочу, чтобы ты приехал».

Он не ответил.

Прошло пять минут.

Десять.

Я решила, что он не приедет.

Что услышал совет Тамары Леонидовны раньше меня и сделал разумный выбор.

В дверь позвонили.

Я посмотрела в глазок.

Артём.

Он стоял без инструментов, без пакетов от бабушки, без привычного предлога.

Я открыла.

— Ты быстро.

— Был рядом.

— У булочной?

— В машине на соседней улице.

— Почему не сказал?

— Ты просила не появляться.

— А теперь?

Он посмотрел на меня.

— Теперь попросила.

Я отступила, пропуская его.

Артём снял куртку.

Несколько секунд мы стояли в прихожей и не знали, что делать дальше.

Все наши прежние прикосновения происходили на фоне опасности.

Поцелуй при свечах.

Руки возле дома Романа.

Разбитая губа.

Страх, что кто-то наблюдает.

Сегодня никто не плакал.

Не звонил.

Не просил спасать.

— Я не хочу, чтобы это было из-за него, — сказала я.

— Что именно?

— Ты знаешь.

— Хочу услышать.

Мне стало жарко.

— Я хочу тебя.

Он не двинулся.

— Вера.

— Не говори, что я уязвима.

— Ты уязвима.

— И что? Люди не перестают быть живыми, когда им больно.

— Нет.

— Я не пытаюсь забыть Романа. Не мщу ему. Не доказываю, что меня можно хотеть.

— А что делаешь?

Я подошла ближе.

— Выбираю.

Это слово изменило всё.

Артём коснулся моей щеки.

Не торопясь.

Я сама потянулась к нему.

Поцелуй был другим.

Без страха, что свет включится.

Без необходимости остановиться.

Его ладони легли мне на талию, и впервые за много лет чужие руки не казались решением, принятым за меня.

Он ждал каждого движения.

Каждого ответа.

Когда я дрогнула, остановился.

— Всё хорошо? — спросил он.

Я кивнула.

Но он продолжал ждать.

— Скажи.

— Да.

Только после этого поцеловал снова.

Мы дошли до дивана, смеясь, когда задели стол и уронили подушку. Этот смех спас меня окончательно. В близости с Романом последние годы всё было слишком серьёзно — будто я сдавала экзамен на право оставаться желанной.

Здесь не было оценки.

Не было сравнения.

Когда Артём снял с меня свитер, я инстинктивно прикрыла шрам на животе.

Он заметил.

Не отвёл руку.

Не стал говорить, что я прекрасна, словно обязан был утешить.

Просто поцеловал место, которого я стеснялась.

И память о том, как Роман однажды назвал моё тело «изменившимся», потеряла часть власти.

Ночь осталась между нами.

Без подробностей, которые нужно было бы кому-то объяснять.

Только тепло.

Осторожность.

И моё собственное «да», повторённое не один раз.

Позже я лежала, положив голову Артёму на плечо.

За окном ехали машины.

Где-то в доме стучала труба.