Я обняла её.

— Вы можете говорить всё, что думаете. Я не рассержусь.

— Даже если у папы лучше?

— Даже тогда.

— А тебе не будет грустно?

Мне уже было.

Но ребёнок не должен отвечать за чувства матери.

— Взрослые справляются с грустью сами.

Миша подошёл к окну и прикоснулся пальцем к плёнке.

— Теперь нас не увидят?

— Нет.

— А мы их?

— Тоже нет.

Он задумался.

— Значит, мы все спрятались.

Эта фраза осталась со мной на весь вечер.

Когда дети уснули, Артём собирался уходить.

Я стояла у двери, не желая открывать её.

— Останься, — сказала я.

— Проверка ещё не закончена.

— Я знаю.

— Тогда нельзя.

— Мы всё время живём так, будто Роман уже судья.

— Не ради него. Ради детей.

— Он добился, что я боюсь пригласить человека на чай.

— Ты не только на чай приглашаешь.

Щёки вспыхнули.

— Откуда знаешь?

— По тому, как смотришь.

— Самоуверенно.

— Возможно.

Мы стояли слишком близко.

Я слышала его дыхание.

— Я устала ждать, когда мне разрешат жить, — сказала я.

— Тогда живи.

— Это не ответ.

— Ответ.

Артём провёл пальцами по моим волосам.

Осторожно, словно проверял, не отстранюсь ли.

Я не отстранилась.

— Но сегодня я уйду, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты просишь меня остаться из страха.

— А если не только?

— Тогда попросишь снова, когда не будешь смотреть на окно каждые десять секунд.

Он коснулся губами моего лба.

И вышел.

Я закрыла дверь.

Проверила два замка.

Потом третий раз посмотрела в глазок.

На лестнице никого не было.

Но через минуту пришло новое сообщение с неизвестного номера:

«Он ушёл. Умный мальчик».

На этот раз под сообщением не было фотографии.

Вместо неё — аудиофайл.

Я включила.

Сначала услышала шум.

Потом голос Романа.

— Когда она окончательно сорвётся, дети сами попросятся ко мне.

Второй голос принадлежал Павлу Громову.

— А если не сорвётся?

Роман тихо рассмеялся.

— Сорвётся. Я знаю, куда давить.

Запись оборвалась.

Я прослушала её ещё раз.

Потом третий.

Не потому, что не верила ушам.

Потому что впервые получила не намёк.

Не фотографию.

Не чужое толкование.

Его собственные слова.

Он не хотел доказать, что я плохая мать.

Он хотел сделать меня такой.

Тамара Леонидовна прослушала файл в наушниках.

Один раз.

Потом открыла его свойства на компьютере.

— Пересылали кому-нибудь?

— Только вам.

— Исходное сообщение сохранили?

— Да.

— Номер тот же?

— Нет. Каждый раз новый.

— Запись могла быть смонтирована.

— Голос Романа.

— Я слышу.

— И Павла.

— Похоже.

— Этого хватит?

Она сняла наушники.

— Для чего?

— Чтобы суд понял, что он делает.

— Без подтверждения подлинности и источника противная сторона назовёт файл подделкой.

Я уже ожидала этот ответ, но всё равно стиснула зубы.

— Можно провести экспертизу.

— Можно. Но сначала нужно получить оригинал, а не файл, пересланный через мессенджер.

— Значит, снова ничего?

— Не ничего. Запись подтверждает направление, в котором следует искать.

— Какое направление?

— Утечка внутри его окружения.

Я села напротив.

— Валерия?

— Она уже передала карту памяти. Но стала бы присылать запись анонимно?

— Возможно, боится.

— Тогда зачем передавала файлы лично?

— Не знаю.

— Кто ещё имеет доступ к разговорам Романа с Павлом?

— Секретарь. Водитель. Охрана.

— Кирилл?

— Начальник безопасности?

— Да.

— Он сам следил за вами. Зачем выдавать заказчика?

— Деньги. Месть. Страх.

Тамара Леонидовна сделала копию файла на защищённый носитель.

— Мы должны найти отправителя.

— Как?

— Не отвечайте на номер. Когда придёт следующее сообщение, сразу сообщите мне. И полиции.

— Они не нашли даже человека в доме напротив.

— Это не значит, что перестанем фиксировать.

Я устало закрыла лицо руками.

— Иногда мне кажется, что вся наша защита — это папки.

— Папки переживают человеческую память.

— Пока он действует.

— Он действует быстро, потому что привык решать до того, как другая сторона успеет понять правила. Мы лишаем его этого преимущества.

— Пока он снимает моих детей.

— Мы подадим ходатайство об ограничении способов сбора информации и приобщим сообщения к материалам проверки.

— Суд запретит ему следить?

— Если докажем, что следит он.

— И снова это «если».

Тамара Леонидовна посмотрела на меня.

— Вы хотите, чтобы я сказала: завтра всё закончится?

— Да.

— Не закончится.

Честность ударила, но одновременно вернула опору.

— Тогда скажите, что делать сегодня.

— Сегодня вы поедете на психологическое обследование с детьми. Будете спокойны. Не подсказывайте ответы. Не обсуждайте отца по дороге. После встречи вернётесь домой и продолжите работать.

— Как будто ничего не происходит?

— Нет. Как человек, который не отдаёт противнику всю свою жизнь.

Психолога звали Анна Сергеевна.

Ей было около сорока. Мягкий голос, тёмные волосы, собранные в пучок, кабинет с игрушками и двумя креслами, стоявшими не друг напротив друга, а под углом.

Сначала она разговаривала со мной.

— Дети знают о причине расставания?

— Нет.

— Они знают о новой партнёрше отца?

— Да. Он познакомил их почти сразу.

— Как вы к этому относитесь?

Я вспомнила совет не превращать разговор в жалобу.

— Мне кажется, переход был слишком быстрым. Но я стараюсь не передавать детям собственные чувства.

— Получается?

— Не всегда.

Она кивнула.

— Хороший ответ.

— Почему?

— Потому что родители, уверенные, что никогда не передают детям тревогу, обычно просто не замечают этого.

Анна Сергеевна записала что-то.

— Близнецы боятся отца?

— Они его любят. Но после ссоры в доме Миша сказал, что папа был страшным. Потом нарисовал забор между нашими домами.

— Вы говорили детям, что отец может их забрать?

— Я старалась не говорить. Но он сам обсуждает, где им лучше жить.

— Откуда знаете?

— Они рассказали. Он снимал их ответы.

— Видеозапись видели?

— Нет.

— Значит, это слова детей.

Я почувствовала раздражение.

— Они не придумали.

— Я не утверждаю, что придумали. Просто разделяю факты и пересказ.

Она говорила почти как Тамара Леонидовна.

В мире, где Роман превращал всё в версию, мне всё чаще приходилось учиться различать то, что я знаю, и то, что чувствую.

— Новый мужчина в вашей жизни есть? — спросила психолог.

— Да.

Слово прозвучало непривычно.

До этого я говорила: «начинаются отношения», «знакомый», «внук хозяйки».

Теперь сказала прямо.

Есть.

— Дети знают?

— Они знакомы с ним. Но не как с моим партнёром.

— Он оставался ночью?

— Один раз после конфликта. Спал на кухне.

— Отец детей возражает?

— Он следит за нами и присылает фотографии.

Анна Сергеевна подняла глаза.

— Есть подтверждение, что это отец?

— Прямого пока нет.

— Тогда сформулируем иначе: вы получаете анонимные сообщения, которые связываете с ним.

Мне стало трудно.

Каждая осторожная формулировка будто отнимала у меня часть правды.

— Да.

— Вы боитесь Романа?

Я хотела ответить «нет».

Сказать, что не дам ему такого удовлетворения даже мысленно.

Но перед глазами возникло окно напротив.

— Да.

— Он применял физическое насилие?

— Ко мне — нет.

— Угрожал убийством или причинением вреда?