Лучшие школы.

Лечение.

Любые возможности.

— В обмен на что?

— Не обмен. Отцовский долг.

— Тогда пусть оформляет без встречи.

— Ему важно услышать от вас, что дети однажды смогут его увидеть.

Вот цена.

Не изменение показаний.

Надежда.

Роман хотел купить право оставаться внутри их будущего.

— Это решат дети и психологи, — сказала я.

— Он хочет гарантию.

— Люди не продаются вместе с акциями.

— Речь о родительской связи.

— Которую он использует как условие сделки.

Адвокат вздохнул.

— Вы понимаете, от каких денег отказываетесь?

Раньше этот вопрос заставил бы меня сомневаться.

Я думала бы о школе, квартире, безопасности.

Но деньги Романа никогда не приходили одни.

За ними всегда следовало право решать.

— Я не отказываюсь от законных интересов детей, — ответила я. — Алименты, доли, компенсации — через суд и опеку. Но обещание их чувств я не подпишу.

— Вы лишаете их будущего из гордости.

Знакомая фраза.

Я улыбнулась.

— Передайте Роману, что старые формулировки больше не работают.

Адвокат ушёл.

Через час позвонила Тамара Леонидовна.

— Он действительно подал документы на передачу части активов детям.

— Без условий?

— Формально да.

— Тогда зачем встреча?

— Хотел, чтобы вы подумали, будто подарок зависит от вашего согласия.

— Может отозвать?

— Часть процедур уже необратима после регистрации. Видимо, готовил заранее как способ давления.

— Значит, дети получат доли?

— Да. Под управлением независимого доверительного управляющего, которого утвердит орган опеки.

Я села.

— Почему он всё-таки сделал?

— Потому что уверен: однажды дети увидят в этом доказательство любви.

— А это не доказательство?

Тамара Леонидовна помолчала.

— Это деньги.

— Он мог не отдавать.

— Мог.

— Значит, всё же думает о них.

— Возможно.

Я не рассердилась на слово.

Люди могли одновременно любить и причинять вред.

Деньги могли быть и заботой, и последним крючком.

Необязательно было выбирать одну простую версию.

— Я не стану отказываться за них, — сказала я.

— И не должны.

— Но и обещать встречу не стану.

— Правильно.

В тот вечер я рассказала Артёму.

Мы сидели на кухне новой квартиры. Дети спали. На стенах ещё не висели картины.

— Они будут очень богатыми, — сказала я.

— Вероятно.

— А мы — платить ипотеку за стол.

— Хороший стол.

— Он шатается.

— Это дизайнерское решение.

Я улыбнулась.

— Тебя не пугает, что деньги Романа останутся в нашей жизни?

— Пугает.

— Почему?

— Потому что однажды Миша скажет: «Это компания моего отца, а ты кто?»

— И что ответишь?

Артём подумал.

— Человек, который учил тебя пользоваться отвёрткой и не совать её в розетку.

— Весомо.

— Я не соревнуюсь с его наследством.

— А с ним?

— Иногда.

Он честно признался.

— Когда Соня говорит, что папа умел плавать быстрее. Когда Миша вспоминает его машину. Когда они ждут писем.

— Ты ревнуешь?

— Да.

— К человеку в изоляторе?

— К месту, которое никогда не станет моим.

Я взяла его за руку.

— Оно и не должно.

— Знаю.

— У тебя будет своё.

— Уже есть?

Я посмотрела на стену, где висел рисунок Сони.

Четыре фигуры возле дома.

Пятая — далеко, за решёткой, но соединённая с детьми двумя тонкими линиями.

— Да, — сказала я. — Только не пытайся стереть остальные.

— Не буду.

— Даже если больно?

— Особенно тогда.

Он поцеловал мои пальцы.

— Ты выйдешь за меня?

Я замерла.

— Сейчас?

— Я давно собирался. Но каждый раз происходило преступление, заседание или ремонт.

— Очень романтично.

— Могу встать на колено.

— Пол грязный.

— Тогда нет.

Я смотрела на него.

Не было ресторана.

Кольца.

Свечей.

Только шатающийся стол и чай в детской кружке, потому что остальные ещё стояли в коробках.

— Да, — сказала я.

Артём выдохнул.

— Быстро.

— Хочешь, чтобы подумала?

— Нет.

Он обнял меня.

Я уткнулась лицом в его плечо.

В этот момент из детской вышел Миша.

— Почему вы обнимаетесь?

— Мама согласилась выйти за меня, — сказал Артём.

Сын нахмурился.

— А меня спросили?

— Нет, — ответила я. — Это моё решение.

Он подумал.

— Хорошо. Но я буду нести кольца.

— Колец пока нет.

— Тогда зачем соглашалась?

Соня появилась следом.

Услышав новость, она закричала так громко, что сосед снизу постучал по батарее.

— Я понесу цветы!

Мы с Артёмом переглянулись.

Когда-то Валерия обещала ей ту же роль на свадьбе с Романом.

Дочь не помнила или не показывала.

Дети брали один и тот же образ и наполняли новым смыслом.

Не всё прошлое нужно было выбрасывать.

Иногда его можно было переписать.

Не ложью.

Другим опытом.

Приговор оглашали в июне.

День был жарким. Возле суда пахло липой и пылью.

Я приехала одна.

Артём хотел быть рядом, но я попросила его остаться с детьми.

Они знали, что сегодня решат, когда отец сможет вернуться домой.

Не сколько лет он получит.

Не статьи.

Просто — скоро или нескоро.

В зале было тесно.

Журналисты.

Юристы.

Сотрудники компаний Романа.

Лидия Сергеевна сидела в первом ряду со стороны защиты.

Мы почти не общались после похищения.

Она один раз позвонила детям, но разговор закончился, когда сказала:

— Папу заставили поступить так обстоятельства.

Миша ответил:

— Нет. Он сам.

После этого она больше не звонила.

Сегодня выглядела старше.

Когда наши взгляды встретились, она отвернулась.

Романа ввели.

Он нашёл меня сразу.

За месяцы процесса мы научились смотреть друг на друга без слов.

Он спрашивал:

«Ты всё ещё не остановишься?»

Я отвечала:

«Нет».

Судья читала приговор несколько часов.

Описывала эпизоды.

Слежку.

Ключ.

Давление на бизнес Инги.

Подготовленные провокации.

Нападение.

Похищение.

Дом номер четыре.

Попытку подставить Артёма.

Вина Романа признавалась доказанной по большинству обвинений.

По одному эпизоду давления его оправдали из-за недостаточности прямых доказательств.

По другому переквалифицировали действия.

Но главное оставалось.

Он организовал похищение.

Он руководил системой преследования.

Он пытался избежать ответственности через подчинённых и сделки.

Когда судья назвала срок, в зале кто-то шумно вдохнул.

Одиннадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима.

Штраф.

Компенсации.

Запрет занимать руководящие должности после освобождения в течение определённого срока.

Кирилл получил меньше с учётом сотрудничества и освобождения Сони.

Шатов — ещё меньше.

Павел избежал реального срока по части эпизодов благодаря соглашению, но потерял адвокатский статус и получил условное наказание с ограничениями.

Я слышала цифры.

Но не чувствовала победы.

Одиннадцать лет.

Соне и Мише будет шестнадцать, когда отец получит возможность выйти, если срок не сократят.

Они почти всё детство проживут без него.

Он сделал это сам.

Но именно я передала записи.

Нашла источник.

Организовала встречу с Павлом.

Не изменила показания.

Произнесла в суде, что он должен быть в тюрьме.

Я не сомневалась в правильности.

Но правильные решения тоже могут причинять боль.

Судья закончила.

Роман поднялся.

Конвой взял его под руки.

Он попросил разрешения сказать несколько слов детям через меня.