— Иногда твоя разумность раздражает.

— Иногда твоя раздражительность тоже.

— Прекрасное начало совместной жизни.

— Мы ещё не начали.

— Вот именно.

Он улыбнулся.

— Хочешь сделать мне предложение?

— Я хочу, чтобы хоть один мужчина в моей жизни сам сказал, чего хочет, не заставляя меня угадывать.

Улыбка исчезла.

Артём снял руку с руля.

— Хорошо. Я хочу просыпаться рядом с тобой. Хочу чинить машинки Миши и слушать, как Соня объясняет, почему мои чертежи некрасивые. Хочу спорить с твоей матерью о замках и делать вид, что не боюсь Ингу. Хочу жить с вами.

Сердце ударилось о рёбра.

— Но? — спросила я.

— Но я не хочу, чтобы ты согласилась из благодарности за то, что я оказался рядом во время беды.

— Я не настолько благодарная.

— Это успокаивает.

Я рассмеялась.

Он взял меня за руку.

— Давай сначала вернём детям ощущение дома. Потом решим, кто и где хранит зубную щётку.

— У тебя романтика инженера.

— Зато надёжно.

Мы поехали в больницу.

Мама уже могла сидеть.

Увидев Артёма, она потребовала подробный отчёт о состоянии его головы, а потом спросила меня:

— Ты его кормила?

— Он взрослый.

— Значит, нет.

Артём сел рядом с её кроватью.

— Валентина Андреевна, я ел.

— Что?

— Кофе.

— Это не еда.

— Был сахар.

— Вера, забери его. Он глупее, чем выглядит.

Мама говорила бодро, но её рука дрожала, когда она поднимала чашку.

Я помогла.

Она сразу нахмурилась.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто я развалюсь.

— Тебя нашли без сознания.

— Но нашли.

— Могли не найти.

— Могли. Но не будем проживать все варианты, в которых мне не повезло.

Я узнала интонацию Тамары Леонидовны.

— Вы сговорились?

— Умные женщины приходят к одинаковым выводам.

Когда Артём вышел за лекарствами, мама спросила:

— Роман что сказал?

Я рассказала о сделке.

Она слушала молча.

— Он хочет, чтобы я заявила, будто ничего не помню?

— Да.

— Передай, что помню всё.

— Что именно?

— Человека, который открыл дверь машины. Его голос. Запах. Кольцо на руке.

— Какое кольцо?

— Серебряное, с чёрным камнем. Он наклонился, когда распылял эту гадость.

Я достала телефон.

— Ты говорила следователю?

— Тогда голова раскалывалась. Не вспомнила.

— Это мог быть Кирилл?

— Покажи фотографию.

Я нашла снимки.

На руке Кирилла было массивное кольцо с тёмной вставкой.

Мама посмотрела.

— Он.

— Уверена?

— Да.

— Но он сказал, что детей забрал Роман, а сам появился на базе позже.

— Значит, врёт.

Или Роман вёз их вместе с Кириллом с самого начала.

Если мама опознает Кирилла, он может решить сотрудничать активнее.

Я позвонила Берестову.

Он приехал через час с фотографиями для официального опознания.

Мама выбрала Кирилла без колебаний.

После процедуры следователь вышел со мной в коридор.

— Это меняет ситуацию, — сказал он.

— Как?

— Лаврентьев утверждал, что не участвовал в нападении на транспорт и приехал на базу по вызову Воронцова. Теперь его версия рушится.

— Он даст новые показания?

— Вероятно, попытается снизить собственную ответственность.

— И расскажет правду о Романе.

— Ту часть правды, которая ему выгодна.

Я уже научилась не требовать от людей чистоты мотивов.

Иногда предатель говорил правду не потому, что раскаивался, а потому что боялся большего срока.

Правда от этого не становилась менее полезной.

— Есть новости от Павла? — спросила я.

— Почему от него должны быть новости?

— Он участвовал в разговоре о плане удержания детей.

— Его вызвали на допрос. Утверждает, что обсуждал исключительно законные способы изменения места проживания.

— На записи он спрашивает: «А если она не сорвётся?»

— Говорит, что речь шла о ваших переговорах.

— Лжёт.

— Это предстоит доказать.

Я посмотрела на палату матери.

— Он не такой, как Роман. Павел испугается тюрьмы.

Берестов поднял брови.

— Вы предлагаете мне метод допроса?

— Я предлагаю не считать его верным до конца.

Следователь чуть заметно улыбнулся.

— Я и не считаю.

Детей выписали на следующий день.

Мы поселились у мамы, пока искали новое жильё.

Вечером Соня сидела на кухне и рисовала.

На листе было четыре человека.

Я.

Она.

Миша.

Артём.

Отец стоял на другом краю бумаги, за серой решёткой.

— Это тюрьма? — спросила я.

— Да.

— Кто тебе сказал?

— Миша.

— Папа пока не в тюрьме. Он в месте, где ждёт суда.

— Там тоже решётки?

— Наверное.

— Тогда какая разница?

Я села рядом.

— В тюрьму отправляют после того, как суд решает, что человек виноват.

— А ты не знаешь?

— Я знаю, что он сделал. Но решение принимает суд.

— Почему не ты?

— Потому что нельзя, чтобы один человек решал всё.

Она задумалась.

— Папа так делал.

— Да.

— Поэтому он плохой?

— Он сделал плохие и опасные вещи.

— Но сам не плохой?

Я не знала, где проходит граница между поступком и человеком, когда поступков становится слишком много.

— Люди сложнее одного слова, — сказала я. — Иногда они делают добро. Иногда причиняют боль. Важно, признают ли они, что сделали, и пытаются ли исправить.

— Папа исправит?

Я вспомнила сделку.

Дом в обмен на ложь.

— Пока нет.

Соня добавила к рисунку маленькую дверь в решётке.

— Это чтобы он мог выйти, если станет хорошим.

Я не стала говорить, что тюрьма работает иначе.

Ребёнку нужна была дверь.

Пусть хотя бы на бумаге.

Миша вошёл на кухню.

Увидел рисунок.

— Он не станет.

— Откуда знаешь? — спросила сестра.

— Потому что папа никогда не говорит «я виноват».

Я посмотрела на сына.

— Когда ты это заметил?

— Он всегда говорит, что ты заставила.

Слова ребёнка подвели итог всему делу точнее экспертиз.

Пока Роман не мог сказать «я сделал», никакая дверь не открывалась.

Через четыре дня Павел Громов попросил встретиться со мной без адвокатов.

Сообщение пришло на электронную почту:

«У меня есть информация, которая касается безопасности ваших детей. Разговор должен остаться конфиденциальным».

Я сразу переслала его Тамаре Леонидовне.

Она позвонила.

— Не отвечайте.

— Почему?

— Потому что он представляет Романа.

— Возможно, хочет дать показания.

— Тогда пусть идёт к следователю.

— Он боится.

— Это его проблема.

— Павел участвовал в подготовке плана. Он может знать то, чего нет на диске.

— Или хочет выяснить, что известно следствию.

— Мы можем записать встречу.

— Он адвокат. Разговор может содержать сведения, защищённые профессиональной тайной.

— Преступление не защищается тайной.

— Всё равно нужно действовать осторожно.

— Значит, встретимся через Берестова.

Тамара Леонидовна помолчала.

— Вы уже решили.

— Я учусь у вас.

— Плохо учитесь. Хороший ученик сначала слушает возражения.

Берестов согласился организовать контролируемую встречу.

Павлу сообщили, что я приду одна.

На самом деле соседний столик в ресторане занимали двое сотрудников, а разговор записывался через устройство в моей сумке.

Я приехала первой.

Павел вошёл через десять минут.

Без привычного дорогого костюма. В тёмном пальто, сером свитере. Лицо осунулось.

Он сел напротив.

— Вы сообщили Кравцовой?

— Нет.

Это была согласованная ложь.

— Следователю?

— Зачем мне это делать?

Павел изучал моё лицо.

Роман выбрал его не случайно.