Роман не шевельнулся.

На третий день давала показания Валерия.

Она прошла мимо меня, не останавливаясь.

Встала перед судом.

Рассказала о начале отношений.

О том, что Роман обещал развестись.

О слежке.

О плане давления.

Об угрозах.

О документах детей.

Адвокат спросил:

— Вы испытываете личную неприязнь к обвиняемому после разрыва помолвки?

— Да.

— Значит, заинтересованы в обвинительном приговоре?

— Я заинтересована, чтобы он не смог сделать это с третьей женщиной.

— Вы ревновали к бывшей супруге?

— Да.

— Лгали ей?

— Да.

— Вступили в отношения с женатым мужчиной?

— Да.

Защитник на секунду растерялся.

Валерия не оправдывалась.

Не пыталась выглядеть хорошей.

Именно поэтому её словам верили.

— Значит, вы способны на обман, — сказал адвокат.

— Способна. Поэтому сохранила телефон и фотографии, чтобы мои слова проверили.

Она посмотрела на Романа.

— Он научил меня, что одного рассказа недостаточно.

После заседания я догнала её в коридоре.

— Ты была сильной.

— Я вся мокрая от пота.

— Это не исключает.

— Он смотрел так, будто меня нет.

— Его способ наказать.

— Раньше работал.

— А теперь?

Валерия подумала.

— Теперь я знаю, что существую даже тогда, когда он отказывается видеть.

Мы не обнялись.

Не нужно было.

Она ушла к Инге, которая ждала у лестницы с кофе и выражением человека, готового оскорбить любого журналиста.

На четвёртый день вызвали меня.

Перед входом в зал Артём коснулся моей руки.

— Не смотри на него, если не хочешь.

— Хочу.

— Зачем?

— Чтобы он видел: я говорю не за его спиной.

Я вошла.

Дала присягу.

Назвала имя.

И начала с гостиницы.

Не потому, что измена была преступлением.

Потому что там началась цепь решений, в которой Роман каждый раз выбирал право над людьми.

Я говорила о квартире.

Деньгах.

Детях.

Сочи.

Слежке.

Ключе.

Опеке.

Гостинице.

Похищении.

Голосе дочери.

Подсказке Миши.

Доме номер четыре.

И о встрече в изоляторе, где он предложил мне изменить показания.

— Почему вы отказались? — спросил прокурор.

— Потому что дом и деньги не могут быть ценой за ложь о том, что пережили мои дети.

— Вы хотите мести за измену?

Я посмотрела на Романа.

— Когда-то хотела, чтобы ему было так же больно, как мне. Потом поняла: месть требует сделать чужую боль своей целью. Моя цель — чтобы он не смог повторить это.

Адвокат защиты поднялся.

— Вы ударили моего подзащитного?

— Да.

— На глазах ребёнка?

— Да.

— Значит, проявляли агрессию?

— Да.

— Находились в эмоционально нестабильном состоянии?

— Я находилась в сильном стрессе и совершила недопустимый поступок.

— Разве это не подтверждает опасения отца относительно вашей способности воспитывать детей?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я признала поступок, извинилась перед ребёнком, обратилась к психологу и больше не повторяла. Ответственность отличается от безошибочности.

В зале кто-то зашевелился.

Адвокат продолжил:

— Вы вступили в отношения с Артёмом Лавровым вскоре после ухода мужа?

— Да.

— Допускали его ночное пребывание рядом с детьми?

— Один раз после конфликта в доме их отца. Затем мы начали отношения и позже стали жить вместе после консультации с психологом.

— Вам известно, что Лавров был участником аварии, в которой погибли его жена и дочь?

— Да.

— Вы считаете его безопасным для детей?

— Да.

— Несмотря на проявленную им агрессию в отношении Романа Воронцова?

— Роман толкнул его первым. Артём остановил руку и не ударил в ответ.

— У вас личная заинтересованность обелить партнёра?

— У меня личная заинтересованность говорить правду о человеке, который находится рядом с детьми.

Адвокат подошёл ближе.

— Вы сказали, что хотите, чтобы обвиняемый не мог повторить свои действия. То есть желаете лишить его свободы?

— Я желаю, чтобы суд назначил наказание по закону.

— Уклончивый ответ.

— Нет. Я считаю, что человек, организовавший похищение детей, нападение на мою мать и преследование семьи, должен находиться в тюрьме.

Роман впервые отвернулся.

Защитник сел.

Судья спросила:

— Хотите что-то добавить?

Я посмотрела на близнецовую фотографию в папке перед собой.

— Да. Всё это время обвиняемый говорил, что действовал ради детей. Но он ни разу не спросил их, чего хотят они. Когда сын оставил мне подсказку, это был не выбор матери против отца. Это был ребёнок, который пытался выйти из ситуации, созданной взрослым. Прошу суд не позволить снова назвать его страх любовью.

Я закончила.

Когда проходила мимо Романа, он тихо сказал:

— Ты довольна?

Я остановилась.

Судья подняла голову.

— Не разговаривайте со свидетелем.

Я могла пройти.

Но ответила:

— Нет.

И это было правдой.

Победа не выглядела счастьем.

Она выглядела как возможность наконец перестать проигрывать.

Судебный процесс продолжался почти три месяца.

За это время сторона защиты представила две экспертизы, утверждавшие, что записи можно было смонтировать. Обвинение — три, подтверждавшие подлинность.

Пытались доказать, что Кирилл действовал самостоятельно.

Но в телефонах из ячейки обнаружились голосовые сообщения Романа:

«Маршрут должен выглядеть как решение службы сопровождения».

«Мать не трогать. Если будет сопротивляться — нейтрализовать без следов».

Это слово — «нейтрализовать» — Роман объяснял как необходимость «успокоить пожилую женщину».

Мама слушала в зале и шепнула:

— Очень заботливо.

Её показания были короткими.

Она опознала Кирилла.

Рассказала о препарате и нападении.

На вопрос адвоката, испытывает ли ненависть к бывшему зятю, ответила:

— Я мать. У меня нет времени на ненависть. Мне нужно помогать дочери растить детей, которых ваш подзащитный напугал на несколько лет вперёд.

Последним доказательством обвинения стала переписка о подлоге против Артёма.

Записку Павел уничтожил, но в резервной копии телефона сохранился черновик Романа:

«Через Лаврова можно разрушить её доверие к следствию. Оружие или следы денег. Нужен вариант без прямой связи».

Павел подтвердил, что получил инструкции.

Его голос дрожал.

— Почему раньше не сообщили? — спросил прокурор.

— Боялся.

— Чего?

Павел посмотрел на Романа.

— Что он сделает со мной то же, что со всеми, кто перестал быть полезен.

Роман улыбнулся.

Не весело.

Презрительно.

Павел увидел и опустил глаза.

На следующий день защита попросила перерыв для обсуждения особого порядка и возможного признания части обвинений.

Роман был готов признать незаконную слежку и превышение полномочий при организации охраны.

Но не похищение.

Не нападение.

Не принуждение.

Он хотел уменьшить срок и сохранить образ отца, который «ошибся в способе защиты».

Прокуратура отказалась.

После заседания ко мне подошёл новый адвокат Романа. Павел больше не мог его представлять.

— Роман Сергеевич хочет сделать детям имущественное дарение.

— Обращайтесь к Тамаре Леонидовне.

— Речь о значительных активах.

— Всё через адвоката.

— Он просит одну последнюю встречу.

— Нет.

— Это касается будущего детей.

— Его предыдущая забота о будущем закончилась домом с пистолетом.

Адвокат понизил голос:

— Он готов передать им контрольный пакет компании в доверительное управление.

Я остановилась.

Сумма могла обеспечить детям всю жизнь.