О том, удобно ли ей ждать.

Не плачет ли она.

Не испорчен ли её вечер.

— Ты её любишь? — спросила я.

Роман не ответил сразу.

Я поняла раньше, чем он произнёс:

— Да.

Мне казалось, что после измены самым страшным будет представить их вместе. Его руки на её теле. Его губы. Слова, которые он говорил ей в темноте.

Но самым страшным оказалось это спокойное «да».

Не страсть.

Не случайность.

Не слабость, о которой он будет жалеть.

Он уже сделал выбор.

И пришёл в этот номер не только изменять мне.

Он пришёл жить своей новой жизнью.

— А меня? — спросила я, хотя не хотела задавать этот вопрос.

Роман отвёл глаза.

Мужчина, который никогда не боялся смотреть людям в лицо, не смог посмотреть на меня.

— Я очень благодарен тебе за всё.

Благодарен.

Так говорят няне, которая хорошо смотрела за детьми.

Сотруднице, уходящей из компании.

Женщине, с которой больше не собираются делить постель.

— Понятно.

Я повернулась к двери.

— Вера, подожди.

— Зачем?

— Нам нужно спокойно обсудить, что делать дальше.

— Ты уже решил, что делать дальше.

— У нас дети.

Я резко обернулась.

— Не произноси это так, будто только сейчас о них вспомнил.

— Я о них не забывал.

— Миша ждал тебя сегодня. Ты обещал собрать с ним железную дорогу.

— У меня была встреча.

Я посмотрела на дверь ванной.

— Вижу.

Роман стиснул зубы.

— Не унижайся.

Это слово ударило сильнее, чем признание.

— Я унижаюсь?

— Ты стоишь в гостиничном номере и требуешь подробностей, которые сделают тебе только больнее.

— Нет, Роман. Унижалась я восемь месяцев. Когда верила каждому твоему опозданию. Когда оправдывала тебя перед детьми. Когда думала, что проблема во мне, потому что ты перестал ко мне прикасаться.

Он молчал.

— Я ходила к врачу, — продолжила я. — Думала, что после родов со мной что-то не так. Покупала бельё, которое ты даже не заметил. Пыталась стать спокойнее, веселее, удобнее. А ты приходил домой после неё и позволял мне думать, что я недостаточно хорошая.

— Я не хотел причинять тебе боль.

— Ты просто хотел, чтобы я не мешала.

Он снова попытался приблизиться.

Я отступила.

— Сегодня домой не приходи.

— Вера, квартира принадлежит мне.

— Тогда подай на меня в суд.

На его лице мелькнуло удивление.

Прежде я редко говорила с ним таким тоном. За годы рядом с Романом я научилась сглаживать углы. Не потому, что он кричал или поднимал руку. Он никогда не опускался до грубости.

Он умел наказывать иначе.

Молчанием.

Холодом.

Деньгами.

Спокойной уверенностью в том, что его решение разумнее любого моего чувства.

— Не превращай это в войну, — сказал он.

— Войну начал ты.

Я вышла в коридор и услышала, как дверь за моей спиной закрылась.

Он не побежал за мной.

Не назвал моего имени.

Не попросил остановиться.

Лифт спускался медленно. Я смотрела на цифры над дверями и пыталась вспомнить, как дышать.

На парковке меня вырвало между двумя дорогими машинами.

Потом я долго сидела за рулём, прижав ладони к животу.

В телефоне было семь пропущенных от мамы и фотография, которую она прислала час назад.

Соня и Миша лежали на её диване под одним пледом. У Сони на щеке была нарисована бабочка, у Миши — зелёный динозавр. Оба улыбались.

Под фотографией мама написала:

«Завтра не отдам. Они теперь мои».

Я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать.

У наших детей ещё был отец.

Просто сегодня он выбрал не нас.

Домой я вернулась около полуночи.

Квартира встретила меня запахом ванили и детской зубной пасты. На полу в гостиной лежали детали железной дороги, которую Миша не стал убирать, потому что ждал отца.

На столе стояли две кружки с засохшим какао.

Я сняла пальто и увидела пятно от кофе на рукаве.

В ванной долго тёрла его холодной водой, пока ткань не стала почти прозрачной.

Потом села на край ванны и посмотрела на себя в зеркало.

Лицо казалось чужим.

Я ждала, что начну плакать.

Но слёз не было.

Внутри словно выключили свет.

Роман позвонил в половине первого.

Я смотрела на его имя, пока телефон не замолчал.

Через минуту пришло сообщение:

«Переночую в гостинице. Утром поговорим».

Он написал это так, будто оказывал мне услугу.

Я выключила телефон.

Ночью спала на стороне Романа. Его подушка ещё пахла лосьоном после бритья. Я уткнулась в неё лицом, и тогда слёзы всё-таки пришли.

Я плакала не только из-за измены.

Я оплакивала человека, которого, возможно, никогда не существовало.

Мужчину, который держал меня за руку во время операции, когда врачи экстренно доставали близнецов.

Мужчину, ночами носившего Мишу по комнате, когда у того резались зубы.

Мужчину, который однажды прилетел из другого города только потому, что я сказала по телефону: «Мне страшно».

Теперь я не понимала, были ли эти воспоминания настоящими.

Можно ли любить человека, а потом восемь месяцев лгать ему в лицо?

Можно ли гладить дочь по волосам, целовать сына и через час снимать обручальное кольцо перед другой женщиной?

Утром я поехала к маме.

Она открыла дверь в халате, с мукой на щеке.

— Ты рано.

Потом увидела моё лицо.

— Что случилось?

Я не успела ответить.

Из комнаты выбежал Миша в пижаме с ракетами.

— Мамочка!

За ним появилась Соня, прижимая к груди куклу.

Они обхватили меня с двух сторон, и я едва удержалась на ногах.

— Вы уже завтракали? — спросила я.

— Бабушка сделала блинчики, — сообщила Соня. — Но Миша съел мой с клубникой.

— Он был на моей тарелке.

— Ты его переложил!

Они начали спорить, перебивая друг друга.

Я слушала их голоса и думала, что теперь должна научиться быть целым миром сразу для двоих.

— Идите умываться, — сказала мама. — Я поговорю с мамой.

— А папа приедет? — спросил Миша.

Я замерла.

Мама внимательно посмотрела на меня.

— Папа работает, — ответила она.

Это была первая ложь, которой мы прикрыли его отсутствие.

Не последняя.

Когда дети ушли, мама закрыла дверь кухни.

— Говори.

Я рассказала.

Не всё. Не смогла произнести вслух, что та женщина была в его рубашке. Не смогла описать шампанское, платье на полу и снятое кольцо.

Мама стояла у раковины, сжимая полотенце.

— Я его убью.

— Не надо.

— Тогда покалечу.

— Мам.

— Восемь месяцев?

Я кивнула.

Она села напротив.

Моя мать никогда не любила Романа.

Не потому, что он был старше. И не из-за денег.

— Он смотрит на людей так, будто заранее знает, сколько каждый стоит, — сказала она после нашего первого знакомства.

Я обиделась.

Тогда мне казалось, что мама просто не понимает, насколько он сильный и надёжный. Рядом с Романом я впервые почувствовала себя защищённой. После смерти отца мы с мамой долго жили от зарплаты до зарплаты. Я привыкла считать деньги в магазине и откладывать покупку обуви до следующего месяца.

Роман появился в моей жизни как человек, для которого не существовало слова «невозможно».

Он решал всё.

Нашёл врача, когда мама заболела.

Оплатил операцию.

Купил квартиру.

Заставил меня поверить, что больше никогда не придётся бояться будущего.

Я не заметила, как вместе со страхом отдала ему право принимать решения за меня.

— Что ты будешь делать? — спросила мама.

— Не знаю.

— Ты вернёшься к нему?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Без раздумий.

Возможно, потому что я всё ещё видела его кольцо на бумажнике. Небрежно снятое, как вещь, которая мешала.