— Дядь! — снова крикнул Нечай.

Этот крик остался на заставе.

Конь проломился через кусты и понёс в лес не разбирая дороги. Ветки били по лицу, шлем съехал на глаза, платок сорвало с подбородка. Я пытался развернуть его обратно, но он уже ничего не слышал. Голоса за спиной становились всё тише, пока не остались только стук копыт, хрип коня и боль в боку.

Леонтий двигался рядом, не касаясь снега.

— Он живой.

— Кто?

— Тот, которого ты задел копьём. Я видел, как он встает.

— Знаю.

Метка была пустой. Последний запасной удар сердца ушёл на то, чтобы копьё сероусого не вошло мне в грудь.

Конь пробежал ещё с полверсты и остановился в ельнике. Его трясло. На боку тянулась длинная ссадина, но хуже была передняя правая нога: он ставил её осторожно и сразу поджимал.

Я не слез, а сполз. Ноги не держали. Уцепился за ствол, переждал тошноту, потом сел прямо в снег. Рана на боку оказалась длинной, но неглубокой. Я прижал к ней кусок ткани и перетянул ремнём. Кровь пошла медленнее.

Хотелось сразу вернуться пешком. С ножом, сулицей и пустой меткой, да и черт с ней. Ворваться обратно, зарезать хоть одного, а там, пополнив знак, уже посмотреть, кто кого. Но я задавил в себе эту глупость.

Я сидел в снегу и слушал.

Погони не было. У стражников остались сани, кони, железо на них, трое пленников и два раненых товарища. Им пока хватало забот и без меня.

Коня я привязал слабо, чтобы мог дотянуться до веток и снега, снял сумку и часть попоны. Сулица осталась на месте. Проверил дважды, будто она могла потеряться сама, по собственной воле спрыгнув с моей спины.

К заставе я вернулся уже в темноте. Шёл по кустам, ступал в старые следы, часто останавливался, потому что бок тянуло, а в глазах иногда темнело, то ли от боли, то ли от ярости, то ли от страха. Во дворе горели два костра. У бревна стояли четверо, ещё двое ходили вдоль частокола, собака лежала у конуры, но головы не опускала. После моего налёта подняли всех.

Наши сани стояли раскрытые. Сено вывалили на снег, рядом сложили найденную одежду, ремни и окровавленный плащ. Ждана, Буряя и Нечая во дворе не было.

За избой стоял низкий сруб без окон. Дверь была заперта снаружи толстой жердью. Рядом сидел часовой, вытянув ноги в смешных великанских валенках к маленькому костру. Шапку надвинул на глаза, но не спал, руку держал на копье.

Изнутри донёсся кашель, потом хриплый голос Ждана:

— Нечай, слышишь?

— Слышу.

— Не спи.

— Я не сплю.

— Врёшь. Я слышу, как сопишь. Заснешь - замерзнешь. Здесь же холоднее, чем на дворе… изверги, еще и одежу отобрали… Эй, вы! Хот мальцу тулуп верните! Околеет же!

Буряй глухо велел подвинуть мальчишку к себе. Ждан прошипел, что у него руки связаны, но всё же зашевелился. В холодной заскрипели доски, Нечай тихо заскулил от боли. Буряй приказал терпеть молча, Ждан тут же назвал его дубиной и напомнил, что перед ним ребёнок.

— Знаю, — буркнул Буряй.

— Тогда не рычи. Твоя злость сейчас не поможет.

— Я не на него злюсь!

Я лежал в снегу, сжимал рукоять сулицы и считал людей. Часовой у двери. Двое у ближнего костра. Четверо у бревна. Остальные в избе. Если убрать часового, снять жердь и открыть дверь, Буряй, может, ещё сможет кого-нибудь снести, даже со связанными руками. Ждан едва стоит, Нечай маленький и быстрый. До леса недалеко.

План был хреновый, но другого не было.

Надо было дождаться смены караула, понять, кто пьёт, кто засыпает, и придумать, что делать с собакой. Я уже прикидывал, можно ли подползти к конуре и перерезать привязь, когда из избы донёсся стон. Там перевязывали раненого у бревна. Он матерился, просил воды, но был жив и судя по всему - рад, что все обошлось именно так.

В холодной Нечай спросил, ушёл ли я совсем. Ждан ответил не сразу, потом сказал, что я уже один раз вернулся, значит, могу прийти снова. А если не смогу, они выберутся сами, ведь Сварог его хранит.

— Правда? — спросил Нечай.

— Конечно. Я ему нравлюсь.

— Чем?

— Умный я. И забавный, а там, на небе скучно. Ему нравится за мной смотреть.

— Сварог любит мастеров, а не болтунов, — сказал Буряй.

— А я мастер болтать. Мама всегда говорила, что у меня язык серебряный и голос приятный.

Нечай тихо фыркнул и сразу замолчал, испугавшись, что услышит часовой.

Ждан велел ему при первой же возможности бежать в лес и не оглядываться. Буряй согласился, сказав что за мальцом солдаты вряд ли погонятся, кому он сам по себе нужен. Нечай зашептал, что никого не бросит, но Буряй резко его оборвал, заявив, здесь уже дела не детские.

Я прижал лоб к снегу. Нечай спорил, потому что не знал, что я лежу в нескольких шагах и тоже ничего не могу сделать.

С дороги донёсся топот копыт. Много. Стражники у бревна оживились, подняли факел и оттащили заграждение. Во двор въехали пятеро велесовичей.

Те самые пятеро.

Трое, которых я оставил на дороге живыми, и двое, ускакавшие за помощью.

Старший сидел на чужом коне, с рукой в перевязи и плохо запахнутым тулупом. Лицо разбито, губа опухла, но держался он прямо. Молодой был белый от злости и стыда, с повязкой на бедре. Третьего привязали к седлу, чтобы не свалился. Двое целых ехали позади: рыжебородый с тяжёлой секирой и сухой лучник.

Все выжили, значит. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

Сероусый вышел навстречу. Нос после моего удара распух, под глазом темнел синяк. Он сообщил, что задержал мужика, бабу и девку, только баба оказалась здоровее любого мужика, а девка кусается, и вообще они не настоящие, а переодетые. Молодой велесович сухо рассмеялся, старший спросил, что нашли.

Сероусый показал на кучу вещей и рассказал про служилого, который прошёл первым, а потом будто повредившись умом, вернулся с оружием и попытался отбить телегу.

— Это и был княжич, - сказал старший их велесовичей. - Вернее, самозванец, что за него себя выдает.

У костра кто-то громко и от души выругался, расстроившись, что такая награда в лес ускакала.

- Он не был похож на княж… на самозванца, которого вы описали. - сказал сероусый.

— Он и не должен был быть похож, если хотел пройти, — ответил старший и потребовал вывести пленных.