— Нет, — сказал я. — Лошадей бить не нужно. Нечай останется с ними и всё сделает правильно. Спокойно и ласково.

Ждан фыркнул. Нечай насупился.

— Я не из-за лошадей с тобой пошёл.

— А останешься именно из-за них. Потеряем лошадей — никуда не доберёмся. Хочешь быть нужным — делай то, что умеешь лучше остальных и без чего весь отряд развалится.

Он долго молчал, глядя в пол. Потом всё-таки кивнул, но не мне, а будто своей кобыле, которая ждала за дверью и не сомневалась, что мальчишка примет правильное решение.

— Я останусь с лошадьми, — хмуро сказал он.

— Вот и хорошо.

План был паршивый, но другого у меня не имелось. До темноты мы успели обсудить легенду.

Буряй и Ждан становились деревенскими мужиками из Крайних Соловьёв. Они будто бы ехали к родне в Задние Чуди, деревню севернее Мерова. Такая деревня действительно существовала — память Святослава подсказала и название, и примерное расположение. Нечай был мальчишкой при лошадях. Обо мне решили не придумывать ничего, пока нас не спросят.

Чем проще ложь, тем легче её удержать. Чем меньше слов, тем меньше шансов, что один назовёт дядьку братом, другой — сватом, а третий забудет, из какой деревни мы якобы выехали.

Ночью я долго не мог уснуть.

Баня давно остыла. Тепло сохранилось только под полушубком, да и то приходилось лежать неподвижно, чтобы не выпустить его наружу. Буряй храпел негромко, но упрямо, будто спорил с кем-то во сне. Ждан ворочался на другом конце полатей и время от времени недовольно вздыхал. Нечай устроился у самой двери, чтобы первым услышать лошадей, если те забеспокоятся.

Леонтий стоял у стены и смотрел в темноту.

— Не спишь, — сказал он.

Я не ответил.

Он подошёл ближе, но садиться не стал. Призраку не требовалось искать место, скрипеть половицами или осторожно устраиваться, чтобы никого не разбудить. Он вообще не издавал звуков, если сам этого не хотел, и иногда от этого становилось особенно не по себе.

— Я не знаю, сколько осталось, — сказал я.

— Чего?

— Меры в знаке.

— А хочется знать?

— Мне нужно знать.

— Нет, — тихо возразил Леонтий. — Нужно тебе другое. А знать хочется, чтобы не бояться.

Я повернул голову и посмотрел туда, где в темноте угадывалось его бледное лицо.

— И что же мне нужно?

— Не копить смерть заранее. Прошу тебя хотя бы об этом. Иначе сам не заметишь, как превратишься в чудовище.

Мы некоторое время молчали. За дверью одна из лошадей переступила ногами, звякнуло железное кольцо привязи, и Нечай сразу шевельнулся во сне, но не проснулся.

— Когда человек заранее складывает чужие смерти в мешок, — продолжил Леонтий уже мягче, — мешок очень быстро становится бездонным.

— Тебе бы притчи для своей Библии писать, — проворчал я.

— Главное, чтобы ты понял, что я хотел сказать.

Я закрыл глаза. Конечно, я понял. Мне и самому не нравилась людоедская цена моих способностей. Другое дело, что выбирать цену мне никто не предлагал.

Следующие два дня дорога тянулась ровно и тревожно. Мы проезжали деревни, где нас не пускали дальше ворот, и деревни, где за овёс брали втридорога, но зато позволяли войти в избу и несколько минут погреть руки у печи. Где-то Буряй начинал рассказывать про медведя, и дети слушали его с раскрытыми ртами, пока Ждан не уточнял, что медведь едва не победил уже после собственной смерти, когда упал на рассказчика.

Нечай проверял повязку на плече Буряя, осматривал копыта, поправлял упряжь и разговаривал с лошадьми чаще, чем с нами. Я же смотрел на дорогу.

Следы людей попадались повсюду. Старые кострища у обочин. Конский навоз, ещё не успевший покрыться свежим снегом. Цепочки копыт, уходившие с зимника к лесу и возвращавшиеся обратно. Зарубки на деревьях. Дворы, где при нашем приближении слишком быстро закрывали ворота. Мужики, которые отвечали на вопросы не сразу, а сперва смотрели на лицо, потом на грудь, будто искали под одеждой княжеский знак.

По дорогам ходили разъезды. Не один и не два. Судя по следам, десятки.

Чудом было не то, что мы могли наткнуться на один из них. Чудом было то, что до сих пор не наткнулись.

На третий день зимник вышел из перелеска к широкой развилке. Слева тянулась занесённая снегом вырубка. Справа низкий склон спускался к замёрзшему ручью. Впереди дорога делилась: одна колея уходила немного южнее, вторая продолжала тянуться на восток. Место было широкое и хорошо укатанное. Сани сами замедлились, когда лошади начали выбирать колею, и Нечай спрыгнул на снег, чтобы провести Крепушу под уздцы.

Стук копыт я услышал раньше, чем увидел всадников.

Через несколько мгновений из-за поворота показались кони — крупные, сытые, заметно выше наших деревенских лошадок. Сбруя из тёмной кожи, железо без лишнего блеска, но хорошей работы. Пять всадников в тёплых плащах, с копьями в руках и мечами у бёдер. На плече одного из них виднелся знак Велеса — не грубый деревенский вырез, а аккуратная вышивка: круг, внутри два треугольника, один поставлен прямо, другой лежит поперёк и чуть поднят углом вверх. Похоже на волчью морду на фоне полной луны. По крайней мере, мне показалось, что изображать должно было именно это.

Двое всадников выехали вперёд и остановились поперёк дороги. Третий обошёл нас слева, четвёртый — справа. Пятый задержался позади, перекрывая обратный путь.

Они окружили сани раньше, чем кто-либо успел заговорить.

— Куда катитесь? — спросил передний.

Не крикнул, не пригрозил. Спросил почти дружелюбно, словно встретил на дороге знакомых мужиков и просто хотел перекинуться словом.

Нечай стоял у лошадей и держал Крепушу за узду. Пальцы у него побелели. Буряй медленно потянулся к рогатине. Ждан сидел спокойно, но правая рука уже лежала рядом с луком.

— А вам-то до того какое дело, люди добрые? — спросил Буряй.

Передний посмотрел на него сверху вниз.

— Слышишь, селянин, не борзей.

Всадник справа смотрел не на Буряя, а на меня. Лет тридцати, узкое лицо, светлая борода, глаза спокойные и слишком внимательные. Он не был уверен, но уже что-то заподозрил.

Чёрт. Похоже, узнал.

— Что везёте? — спросил передний.

— Ничего, — ответил Ждан. — Могу половину отсыпать.

Остриё копья слегка опустилось.