Что Гуськов летает.

Что за девятый пункт спасибо, но благодарить надо не его.

Больше он про это не написал ни в тот раз, ни после, и я до конца войны не узнал, читал ли он приложение сам или ему прочли. Письмо я сложил вчетверо и положил в тот же карман, где лежал карандаш.

Машина за мной пришла двадцать четвёртого, в шесть утра.

Полуторка с брезентовым верхом, и в кузове уже лежали чужие ящики и стоял бидон, который всю дорогу подтекал.

Ехали на запад.

К вечеру пошли места, где всё стояло вверх дном второй месяц.

Дорога была занята. Мы больше стояли, чем ехали.

Один раз простояли час двадцать. Пропускали танки.

Шли они долго и не спеша. Пехота шла обочиной и в пыли.

Никто на нас не смотрел. Мы шли в ту же сторону и не за тем.

Инспектор ехал в кабине и всю дорогу читал.

На каждой остановке он выходил и разминал левую ногу, и делал это молча.

Про ногу мне потом сказал шофёр. Сорок первый год, Смоленск.

Со мной он об этом не заговорил, и я не спросил.

На одной из остановок он вышел, обошёл машину и сказал мне через борт одну вещь.

— Там впереди река.

Я ответил, что знаю.

— Ничего вы не знаете, — сказал он тем же ровным голосом, глядя мимо меня. — И я не знаю. Никто пока не знает.

Он забрался обратно, и мы поехали дальше.

Я всю ночь сидел в кузове на чужих ящиках.

В кармане у меня лежал карандаш Гуськова, который я так и не отдал.

Реку мы увидели двадцать второго сентября, с воздуха, и увидели не воду.

К реке шли третий день, и по дороге я насмотрелся того, чего в сводках не бывает: колонны стояли не потому, что их бомбили, а потому, что впереди была одна переправа на всех и её чинили; в кюветах лежала техника, брошенная не в бою, а по горючему; на перекрёстках сидели регулировщицы и работали руками так, что смотреть на это было больно.

Дважды мы обгоняли одну и ту же батарею и оба раза узнавали её по третьему передку, у которого не хватало борта.

Я считал, сколько времени она теряет на километр, и на второй раз бросил, потому что число вышло такое, что его некуда было деть.

Увидели полосу тумана и в тумане чёрные точки, которые шли поперёк.

Лодки я опознал не сразу. Опознав, считать перестал.

Мы шли не туда и не за тем. Нас перебрасывали на новую площадку, и площадка эта была в шестидесяти километрах от старой.

Перебрасывали третий раз за неделю.

Я летел пассажиром, на транспортной, вместе с ящиками и двумя оружейниками.

Инспектор летел на другой машине и прилетел на сутки раньше.

На земле оказалось хуже, чем в воздухе.

С воздуха земля выглядела серой и ровной.

Вблизи она была не серой и не ровной.

Площадку выбрали по карте и по сухому. Пока её выбирали, прошли дожди.

Грунт держал человека и не держал машину.

Первые сутки ушли на то, чтобы уложить участок разбега — метров двести, там, где машина ещё тяжёлая.

Утаптывали ногами, потому что катка не было. Двадцать человек в ряд, от края до края, шагом, и обратно, и снова.

К третьему разу я перестал считать проходы и стал считать шаги, а на четвёртом бросил и это.

Бабы пришли на вторые сутки, под вечер, сами, без наряда: семь женщин и две девочки лет по двенадцати. Ни с кем не поздоровались, встали в конец ряда и пошли, и шли ровнее нашего, потому что мы к вечеру уже спотыкались, а они привыкли ходить по земле целый день.

Старшая, в мужском ватнике и с подоткнутой юбкой, спросила у меня одно и спросила через час после того, как начала:

— Долго тут будете?

— Не знаю.

— Ну и не говори. — Она переступила и пошла дальше. — Я не про то спрашиваю. Я про то, разбирать потом или так оставить.

Клали хворост и жерди. Солому бросали на стоянки и на подходы, под полосу её не пускали: намокшая, она наматывается на колесо.

Жерди брали с колхозного забора, и за него потом отвечали отдельной бумагой. Работали все, включая лётчиков, и всё равно не хватало рук: лопат было девять на сорок человек, и без тех девятерых из села мы и двухсот метров не уложили бы.

Горючее пришло раньше машин. Машины пришли раньше техников.

Техники пришли к вечеру второго дня, без инструмента: инструмент шёл на второй полуторке, а вторая полуторка стояла в тридцати километрах.

Бумага, которую мы везли, к этому отношения не имела.

В бумаге стояло, как ходить. В бумаге не стояло, где взять доски.

Инспектор в первые сутки не сказал мне ни слова.

Он ходил, смотрел и один раз выругался. Коротко и не на людей.

Ночевали в скирде. Скирда была сырая изнутри и тёплая.

К вечеру второго дня он позвал меня и сказал, что смотреть будем не то, что собирались.

— Порядок ваш я потом посмотрю. Сначала посмотрим, чем они живут.

Я спросил, зачем.

— Затем, что порядок, который не выдержит переезда, я в наступление не повезу.

Первый вылет с новой полосы дали на третьи сутки.

Ушли четверо. Пыль вперемешку с грязью, и на разбеге из-под колёс летело чёрное.

Взлетали по одному, с большими промежутками. Иначе тут было нельзя.

На сбор ушло вдвое больше обычного.

Вернулись четверо, но четвёртый лёг на крыло у самого края.

Сбежались все. Первым добежал не пожарный расчёт.

Первым добежал мальчишка из БАО. Лет пятнадцати. В тот день таскал бочки.

Его потом отругали. Правильно отругали.

Машина не горела.

Лётчик вылез сам. Ходил вокруг минут пять.

Смотрел на подломленную ногу. Лицо как у чужого.

Ремонтники пришли через полчаса. Посмотрели. Назвали срок.

Месяц.

Никто не услышал «месяц». Услышали: одна из семи. До конца операции.

Я стоял с краю. Не записывал.

Впервые за много недель думал не о том, как это оформить.

Причина оказалась не боевая: на пробеге попал колесом в чужую колею, подломил ногу и развернулся.

Лётчик не пострадал. Машина встала на месяц.

Боевая это потеря или небоевая, мне никто не объяснил: в сводку она пошла как поломка, а поломка из потерь выпадает.

Колею эту оставил трактор, который таскал брёвна. Про трактор в бумаге тоже ничего не стояло.

Пять суток я провёл в чужой части и почти всё это время писал не то, что собирался. На площадке сидела одна эскадрилья: остальные две застряли на старом месте и подошли только к концу недели.

Часть была не хуже нашей и не лучше. Люди спали по четыре часа и разговаривали короче, чем у нас.

Меня они приняли настороженно и правильно: приезжий с приказом, который ничего не привёз и ничего не увозит, кроме бумаги.

Собирался я смотреть, как они ходят. Смотрел на то, как они выпускают машины.

Первые трое суток я записывал по десять-двенадцать строк в день и все двенадцать были ни о чём.

Записывал я то, что видел, а видел я работу, и работа была обыкновенная: выпускали, встречали, чинили, кормили.

На третий вечер я перечитал всё три дня подряд и понял, что из тридцати с лишним строк проверить можно четыре, а из четырёх интересна одна: техник у второй машины дважды за сутки не подписал готовность и оба раза подписал через полчаса, после того как что-то сделал.

Что именно он делал, в моих записях не стояло, потому что я в те полчаса смотрел в другую сторону.

Тридцать строк за три дня — и одна зацепка, увиденная краем глаза.

На четвёртые сутки ведущий не пошёл на вылет.

Он готовился к вылету. Машина стояла заправленная, и лётчик сидел в кабине.

Техник её не выпустил.

Он подошёл, поднял руку и сказал, что не подпишет.

Причина была мелкая: после вчерашней посадки он не осмотрел узел, до которого не добрался ключом, а нужный ключ лежал в тридцати километрах.

Ведущий сказал, что задача. Техник ответил, что задача не его, а машина его.

Сказал он это не громко и не отворачиваясь, и руки при этом не опустил.