— Сколько? — спросил Гришин.

— Четыре машины. Сорок минут.

Он не ответил сразу. Перед ним на снарядном ящике лежала ведомость остатков по машинам, и он вёл по ней большим пальцем сверху вниз — по списку, который знал наизусть и всё равно перечитывал каждое утро.

— Сорок минут на четверых. — Он не отнял пальца от ведомости. — У меня это один вылет на прикрытие.

— Прикрытия сегодня не назначено.

— Сегодня не назначено. Третьего назначат.

Он снял варежку и стал считать вслух, как считал всякий раз, когда решал не сразу: сорок минут на четверых — это полторы бочки, это два часа мотористам на прогрев и на послеполётный осмотр, а бочек до пятого числа привезут пять, и одна из них уже расписана на перегон.

Считал он ровно, без нажима, и было слышно, что отказывать он не собирается, — он хочет, чтобы я сам услышал, во что мне это встанет.

— Посчитал? — спросил он в конце.

— Посчитал.

— Вот и дальше считай сам. За мной не прячься.

Небо стояло серое, ровное от леса до леса, без единой прорехи. Со стороны кухни тянуло дымом и подгорелой крупой. Мороз держался третьи сутки, ровный, без ветра; снег под подошвами скрипел коротко и сухо.

— Зачем тебе? — спросил Гришин.

— Проверить троих.

— Ты их полгода проверяешь.

— Я их проверял при себе.

Гришин отложил ведомость на колено и посмотрел в сторону капониров. У третьего капонира двое мотористов стаскивали с мотора ватный чехол, тяжёлый от инея, и чехол шёл углами, как кусок жести, и не сползал.

— Ладно. — Гришин повёл варежкой вдоль капониров. — Что смотреть будешь?

— Три вещи. Сбор пары после расхождения. Что они делают, когда ведущего не стало. И посадку.

— Посадку-то зачем? Садятся все.

— Садятся все. Я не посадку буду считать.

Гришин почесал бровь тыльной стороной варежки.

— Скажешь им заранее?

— Скажу.

— Тогда они подготовятся.

— Пусть подготовятся.

— Так что ж ты увидишь, если они подготовятся?

— Потолок, — сказал я. — Как они летают, когда стараются изо всех сил и знают, что смотрят. Ниже этого они и будут летать всегда. Выше — никогда.

Гришин молчал секунды три. Потом снял с ящика ведомость, послюнил карандаш и вписал в нижнюю строку четыре машины и сорок минут.

— Патроны не трогать. — Карандаш он сунул за отворот шапки. — И за реку не тяните. Восточнее поля и над полем.

Лунин разжижил масло ещё с вечера, на последней остановке мотора, до того как я его попросил.

Он стоял у моей машины с открытой боковой створкой капота и держал руку внутри, чтобы понять, сколько там осталось тепла. Лампу из-под чехла уже убрали; на снегу чернело пятно копоти и два круглых следа от её ножек.

— Твоя пойдёт первой. — Руку из-под капота он не вынул. — Клюевскую подержу подольше.

— Что с ней?

— Ничего с ней. Вода к концу прогрева садится градусов на пять против остальных. Второй месяц так. Я её грею дольше, и она ходит.

— Запиши мне это. Одной строкой.

Лунин вынул руку, обтёр её о ветошь и заткнул ветошь за пояс.

— Это не строчка, — сказал он. — Это руки. Приедет другой, прочтёт твою бумажку и всё равно будет греть по часам, как все. Тут не написать, тут показать надо. Ты уедешь, а я знать не перестану.

Троих я собрал у крайнего капонира и сказал им прямо, что буду смотреть и в каком порядке.

Гуськов на этом месте спросил единственный вопрос, который стоило задать, и задал его первым.

— А если у меня выйдет плохо, вы это куда денете?

— В лист. Он останется тут.

— И кто его читать будет?

— Тот, кто придёт после меня.

Гуськов подумал.

— А если никто не придёт?

Ответа у меня не было. Я сказал, что тогда лист будет лежать у Гришина, и это была правда, и это был плохой ответ, и Гуськов это понял раньше меня: он кивнул и отошёл, и весь остаток дня разговаривал со мной вежливее обычного.

Ерохин не спросил ничего.

Клюев выслушал и повторил мне обратно — вслух, целиком, слово в слово. Он ничего не переставил и не потерял. Он даже интонацию мою взял.

— Понял. — Он загнул три пальца в варежке. — Сбор, потом ведущего нет, потом посадка.

Гуськов в это время подтягивал ремешок на шлеме. Он довёл движение до конца, застегнул, проверил пальцем и только после этого выговорил своё «понял».

Ерохин один переспросил.

Прежде чем спросить, он нашёл глазами Гуськова — того, кого ответ касался, — и уже потом повернулся ко мне.

— Когда вас нет — вы совсем не отвечаете? Или если я не пойму, вы вернётесь?

— Совсем не отвечаю.

— Тогда я вас искать не буду.

— Верно.

— А если я вас увижу?

— Значит, тебе показалось, — сказал я. — Меня нет.

Передатчик работал у меня одного. Слушать меня было нечем ни одному из троих, и в этом вылете он годился разве что на то, чтобы КП знал, что мы ещё в воздухе. Договаривались на земле, ногами по снегу, как договаривались всю осень. Сигнал начала я им дал заранее: заваливаюсь под левым креном вниз и не возвращаюсь.

Взлетали парами. Я с Клюевым, Ерохин с Гуськовым.

Полосу с ночи прокатали волокушей. Снег лежал плотно. Машина пошла ровно и оторвалась там же, где вчера. Мороз доставал через щиток и садился на скулы. Руки в двух парах перчаток держали ручку глухо, будто через варежку берёшь стакан.

Набрали тысячу двести. Поле легло под нами серым прямоугольником. По краю — чёрные точки капониров. Восточнее лежал лес, разрезанный дорогой. По дороге ползла подвода.

Первым делом я их развёл.

Довернул резко влево с уходом вниз, разорвал строй и пошёл на разворот. Дальше меня не касалось: они должны были собраться сами.

Клюев собрался хорошо.

Под крыло он мне не полез. Догонять по прямой, как в ноябре, тоже не стал. Он срезал угол. Вышел сзади и выше. Оставил метров сто и там встал. Место было его. За полтора месяца он выучил само место и держал его без напоминания.

Вторая пара сошлась медленнее. Ерохин ждал Гуськова на развороте, придерживая скорость. Гуськов пришёл правильно. И с опозданием на полразворота.

Я дал им пройти так минуты две.

Потом положил машину под левым креном и повалился вниз.

Уходил по-настоящему. Сбросил почти всю высоту, до верхушек. Не оглядывался: никто не должен был решить, что я подсматриваю. Внизу выровнял, прижался к лесу и пошёл на восток. Под ними и позади.

Дальше всё делали они.

Ерохин занял место ведущего секунд через восемь. Знаков он не подавал. Вышел вперёд и выше, туда, где полагалось быть мне. Там сделал один медленный доворот вправо. Медленный — чтобы успели рассмотреть. О том, что он теперь ведущий, он никому не сообщал. Он им стал. Кто смотрел в ту сторону, тот видел.

Клюев увидел и пристроился к нему. Тоже правильно.

Гуськов не сделал ничего.

Он прошёл на своём месте ещё круг. Место было привязано к моей машине. Моей машины там уже не было. Потом он качнулся, поискал меня внизу и всё-таки потянул к Ерохину. Я считал про себя, пока он тянул. Насчитал до шести и сбился: пошёл вверх.

Набирал долго, широким кругом, с востока.

Заходил с правого верха, от светлого края облачности. Серое там переходит в белое, и глаз в белом ничего не держит. Разгонялся на снижении, пока не заломило в ушах.

Ерохин довернул раньше, чем я подошёл на четыреста.

Он меня не видел. Оттуда и не мог: я нарочно выбирал. Он довернул просто так. У него появилось лишнее время, и он потратил его на непросмотренную сторону.

А Клюев в этот момент смотрел на Ерохина.

Я прошёл по его хвосту сверху, метрах в шестидесяти, и вышел вперёд под ним. Он увидел меня, когда я уже прошёл над его капотом и уходил дальше. Тогда он шарахнулся вправо всей машиной и потерял метров восемьдесят.