Я сидел над тетрадью и считал, сколько человек за десять месяцев выучились считать минуты. Выходило за двадцать. Выучились они правильно, переучивать придётся всех, и переучивать буду не я.

— Мотор довели, — сказал Руднев. — Писанина тут ни при чём.

Во втором варианте программы одной графой стало меньше.

Писал я её три недели, за столом в бюро Свиридова, при лампе с зелёным колпаком, и переписал четыре раза; выбрасывал не худшее, а то, что нельзя проверить, потому что пункт, под которым не стоит имени того, кто считает, в строевом полку живёт неделю, а потом его начинают выполнять на глаз. В первом варианте вышло сорок пунктов, во втором двадцать два, в третьем тринадцать; на тринадцати я застрял, потому что каждый был по-своему нужен, а вместе они составляли лист, который в полку не дочитают до конца.

В четвёртом осталось восемь, и восемь держались, а пять вычеркнутых я выписал на оборот, с пометкой, чего каждому не хватило.

Один из этих пяти я писал дольше всех и вычеркнул последним.

Писал я его четыре вечера, и каждый вечер он выходил короче и наглее предыдущего, потому что чем меньше у пункта оснований, тем увереннее приходится его формулировать. В нём было сказано, что машина с новым мотором окажется лучше немецкой на малых и средних высотах и что испытания надо строить, исходя из этого.

Я перечитал его и стал прикладывать к нему собственную мерку. Кто считает — никто. Чем мерить — нечем. При каком условии считать, что не подтвердилось, — условия нет.

Единственное основание у этого пункта было — что я знаю. И вписать это в графу источника я не мог ни одним словом, которое кто-нибудь прочтёт.

Я вычеркнул его и вынес на оборот с пометкой: «Не проверяемо. Основания не имеет».

Про этот пункт я один во всём Горьком знал, что он верен.

Вычеркнул я его сам, и вычеркнул правильно, и лежит он у меня на обороте по сей день вместе с четырьмя другими, которые были просто плохо написаны.

Отличить их на том листе нельзя ничем. В этом и всё дело.

Основание для прекращения я поставил третьим, потому что до последнего в таких бумагах доходят не всегда: испытания прекращаются, если за десять суток в полку не набралось ни одного заполненного бланка, — и означает это не то, что машина плоха, а то, что мой бланк для полка не годится. Восьмым стояло ограничение повторной атаки, переписанное под новую машину, где превышение восстанавливается иногда, и в графе «откуда взято» я поставил фамилию.

Горелов.

Руднев прочёл и спросил, живой ли.

— Нет.

— Тогда правильно, что стоит.

Он подумал и добавил, что фамилию из графы в ВВС могут вычеркнуть — там не любят пунктов, за которыми стоит один человек, — и что вычеркнут они её всё равно не за то, что человек мёртвый, а за то, что он один.

Восьмого апреля пришёл пакет из полка — их слали раз в месяц, по рекламациям, — и внутри, между актами, лежал сложенный вдвое лист не по адресу: Клюев вложил его от себя, потому что иначе такую бумагу отправлять было некуда. Это была поправка на две строки за подписью Ерохина — того самого Пашки, который у меня ходил ведомым.

Поправка была к осмотру задней полусферы: смотрят двое, по очереди, и второй смотрит в ту сторону, куда пара будет разворачиваться через тридцать секунд.

Приписка внизу была карандашом и не его рукой: «Ввели с двадцатого февраля. Работает. Клюев».

Пашку закрепили за мной в начале декабря, и ведомым у меня он проходил месяц. За тот месяц он дважды увидел раньше меня: немецкую пару в воздухе и слабый грунт под новой стоянкой; объяснять увиденное ещё не умел и держался готовых слов. Теперь передо мной лежали две его строки, которых я бы сам не написал.

Я взял чистый лист, поставил число и написал «В штаб».

Дальше не написал ничего, сложил бумажку в планшет, а через минуту достал обратно и положил перед собой. Вписал я её как есть, последней, и пунктов стало девять; в графу источника поставил обе фамилии — того, кто написал, и того, кто приписал карандашом, что работает.

Заполнять эти бланки в полку будут уже не Ерохин с Клюевым, а летние пополнения. В третьем пролёте для них делали машины двенадцать мальчишек, которым на вид не было шестнадцати. Вся моя работа за три недели свелась к тому, чтобы вчерашний курсант дочитал бланк до конца и понял, чего от него хотят.

Пятнадцатого апреля Левшин прислал две строки: полк рекомендован для войсковых испытаний, решает ВВС, и моей фамилии в переписке об этом быть не должно. Я вычеркнул себя из сопроводительной сам, своей рукой, и вместе с фамилией из бумаги ушло последнее, чем я мог бы там на что-нибудь повлиять.

Свиридов, проходя мимо стола, посмотрел на четвёртый экземпляр и сказал, что теперь это похоже на бумагу, и что в первом варианте у меня было мнение, а в этом — работа, и ушёл, не дожидаясь ответа.

Двадцатого апреля Кобзев поймал меня во дворе. Программу ему дали как контролёру, и вопрос у него был один.

— Пункт про двоих. Кто придумал?

— Ерохин.

— Кто это?

— Мой ведомый. Был.

Кобзев достал коробку, вынул папиросу, подумал и убрал её обратно, а на коробке записал фамилию.

Комиссии нам не назначали и названия не дали: посадили четверых в одну комнату и поставили срок. Комната нашлась в заводоуправлении, на втором этаже, окном во двор, и в ней стояли два стола, шкаф без дверец и печка, которую с двадцать первого апреля уже не топили. К десятому мая в ней стало жарко, окно держали открытым, и во дворе под окном весь день гоняли мотор на стенде, так что говорили мы громче, чем хотелось.

Нас было четверо: Руднев, Левшин, приехавший на неделю, Кузьмин из штаба армии и я. Меня оставили здесь распоряжением, которого я не видел: Левшин сказал, что оно есть, и что в полку я числюсь откомандированным, а не выбывшим. Пятым время от времени появлялся капитан Сотников из отдела боевой подготовки второй воздушной армии, и появлялся он не для того, чтобы работать, а чтобы посмотреть, к чему мы придём.

Кузьмина я в первый день принял за писаря и ошибся. Ему было под пятьдесят, он до войны правил учебники, а с сорок первого правил всё, что уходило из штаба в части, и как называется его должность, я так и не выяснил.

О содержании он не спорил. Он спорил про длину и про место.

На третий день он мне показал две бумаги, которые возил с собой, — обе прошлогодние, обе про одно и то же и обе из разных штабов.

Первая была на девятнадцать страниц, вторая на две. Первую, сказал он, вернули с семи полков с отметкой «принято к сведению», а по второй пришли двадцать три донесения и четыре вопроса.

Первый день ушёл на то, чтобы понять, что мы пишем три бумаги.

Я приехал с одной. Три недели на заводе я правил её как одну бумагу и всё это время ошибался в самом простом: если бумага про разные вещи, то и читать её будут разные люди, и подписывать разные.

Начал Руднев. Он взял мои девять пунктов и разложил их на два стола.

— Вот эти четыре — про матчасть. Режимы, температуры, ограничения по машине. Это по инженерной части.

— А те пять?

— А те пять — про то, как летать. Это боевая подготовка. Другие люди, другая подпись, другой срок.

Я стал возражать, и возражал минут десять, и все десять минут говорил про то, что в бою температура головок и заход по транспортам — одно и то же дело, и что разрывать их значит терять связку.

Руднев дослушал и сказал, что связка есть, а подписи нет, и что я путаю, как оно устроено в воздухе, с тем, как оно устроено в бумагах.

Я сказал, что в полку это будет один человек и один лист.

— В полку — да, — сказал Руднев. — А подписывать будут двое, и каждый только за своё. Если вы это смешаете, вам не подпишет ни один.

К вечеру инженерные страницы отделились и ушли отдельной папкой, и я впервые за три недели увидел, сколько у меня остаётся: пять пунктов и оборот листа.