Четыре ушедших были лучшими из девяти. Их можно проверить приборами, а мои пять — только людьми.

На второй день то же самое сделал Левшин, только с другого края.

Он сказал, что его донесение в Генштаб — это про то, что было. Даты, случаи, потери, фамилии.

А проект указаний — про то, что делать. Разные вещи, и путать их нельзя, потому что первое никто не оспорит, а второе обязаны оспаривать все.

— Ваша фамилия будет в моём донесении, — сказал он. — В проекте её не будет.

— Понял.

— Не понял, — сказал он. — В донесении я вас назову ровно один раз и не в похвальном смысле. Про восьмое декабря там будет строка.

— Какая?

Он подумал, потом сказал, что говорить мне этого не должен и что скажет.

— «Порядок применён точно и потерю не предотвратил». Без объяснений и без оправданий.

— Пусть стоит.

Он подождал, не попрошу ли я смягчить, и, не дождавшись, кивком закрыл разговор; много позже я понял, что просьбы он и ждал — чтобы знать, чего от меня ждать дальше. Так их и стало три: инженерная папка Руднева, донесение Левшина и мой проект, и у каждой был свой читатель, своя подпись и свой срок, а общего между ними осталось только то, что все три написаны про одни и те же четыре месяца. Утвердить и ввести в действие проект могло только командование армии — командующий и начальник штаба, двумя подписями, как подписывают такие бумаги.

Ни завод, ни Левшин, ни тем более я к этому отношения не имели, и Сотников при первом же появлении сказал это вслух, чтобы никто не выдумывал. Ещё он сказал, чтобы мы посмотрели, как это делается: достал из своей папки директиву соседней армии, мартовскую, и положил передо мной, а вечером забрал обратно. Директива была не про нас и не про наши машины — про итоги зимних боёв на юге, — и читать её мне полагалось не ради содержания.

Она была устроена просто. Сначала что делал противник, потом что вышло у нас, потом что у нас плохо, а потом раздел «ПРИКАЗЫВАЮ» — и в нём отдельно истребителям, отдельно штурмовикам, отдельно бомбардировщикам, отдельно всем.

В конце стоял срок донесения об исполнении и строка о том, что указания доводят лично командиры полков до всего состава.

Я прочёл её дважды и понял, чего мне не хватало три недели.

Мой черновик был написан для человека, который хочет разобраться. А эти бумаги пишут для человека, у которого сорок минут и семнадцать дел.

Вечером я взял свои сорок страниц и прочёл их подряд, глядя на часы.

Час двадцать. До третьей страницы — пять минут, и на пятой минуте я ещё не дошёл до того, что делать.

Кузьмина я в первые три дня видел четыре раза и все четыре — мельком, в коридоре, с чужими бумагами под мышкой.

На третий день я не выдержал и спросил у писаря, когда он возьмётся за моё.

— А он уже взялся, — сказал писарь. — Он третий день его читает.

— Три дня сорок страниц?

Писарь поднял брови: будто я спросил, зачем нужна опись.

— Он их не читает подряд. Он их читает в разном порядке. Сперва последние страницы, потом первые, потом с середины. Говорит, если с середины понятно — значит, годится.

Я потом проверил: так и было. На моём экземпляре у него стояли карандашные точки на полях, и точки шли не по порядку страниц.

Кузьмин пришёл с моим текстом на четвёртый день.

Сорок страниц. Он положил их на стол ребром и сказал: восемь.

— Не выйдет.

— Шесть, — сказал он.

Я думал, он торгуется. Он не торговался.

— В полку читают до третьей страницы. На четвёртой откладывают.

Он это знал не от меня и не по догадке. Он это видел.

Я сел и стал резать.

Первым ушло всё, что начиналось со слова «потому что».

Три с половиной страницы объяснений. Почему превышение считают после захода, а не до. Почему отменяет младший. Почему смотрят двое.

Всё это было правдой и всё это было лишним.

За «потому что» пошли схемы — четыре штуки, — расчёты к ним и разбор восьми боёв, из которых я эти правила и вывел.

Тридцать одна страница за два дня.

Кузьмин над этим стоял и следил, чтобы я не оставил ни одного.

Один я всё-таки оставил, спрятав в скобки. Он нашёл его через полчаса.

— Скобки читают в последнюю очередь. Или не читают.

— А если человек не поймёт?

— Он не поймёт и с объяснением. Он поймёт, когда сделает.

Осталось: что делать, кто делает, когда прекращать.

К вечеру у меня вышло девять. Кузьмин сказал: семь.

Вторые два дня были хуже первых: резать стало нечего.

Резал примеры. Их было одиннадцать, осталось три.

Выбирал я эти три полдня и выбрал плохо.

Правильно было взять три разных: один, где правило сработало; один, где не сработало по машине; один, где не сработало по человеку. Так я и собирался.

А взял два первых и один третий, и третьим поставил не тот случай, который был нужнее, а тот, за которым не стояло живого человека, которого я знал в лицо.

Восемь оставшихся я выписал на отдельный лист и держал при себе до самого конца — не потому, что собирался куда-то вставить, а потому, что выбросить фамилии в корзину при себе рука не поднялась.

Лист этот у меня потом забрали вместе с черновиками; в описи он прошёл как «выписка, один лист».

Кузьмин, подписывая опись, на нём задержался.

— Это что?

— Те, которые не вошли.

Он посмотрел на меня, потом на лист, потом снова на меня, ничего не спросил и вписал в опись своей рукой, поверх машинописи: «выписка, один лист, к делу не относится».

Правки этой я так и не разобрал. Разобрал одно: она была в мою пользу.

Восемь случаев — за каждым чья-то фамилия и чей-то день — ушли в приложение, а в полки уйдут шесть страниц без приложения.

К четвергу я вышел на семь.

Тогда он подошёл ко второму.

— Вот эта графа. Уберите.

Графа, откуда взято. Против пятого пункта — фамилия.

— Нет.

— «Из опыта частей» — и всё. Так пишут.

— Нет.

Кузьмин не спорил и не сердился. Он объяснил.

Пункт, за которым стоит один человек, в штабе читают как частный случай. Пункт «из опыта частей» — как общий.

Один вычёркивают. Другой оставляют.

— Он мёртвый, — сказал Кузьмин. — Ему всё равно.

— Ему всё равно. Мне не всё равно.

— Это не довод.

И это был не довод. Я сидел и искал довод, который годится в бумаге.

Нашёл на третьей минуте.

— Через год кто-нибудь спросит, откуда взялся пятый пункт. «Из опыта частей» — это ниоткуда. По фамилии и дате находят дело.

Кузьмин помолчал.

— Это довод, — сказал он. — Тогда пишите не фамилию, а «случай 8.12.42, лист 9». А фамилию — в лист.

— Фамилия там уже стоит.

— Значит, ничего не потеряете.

Я сел переписывать графу и начал с буквы «Г», потому что рука пошла туда, куда ходила три недели.

Зачеркнул. «Случай 8.12.42, лист 9».

Семь знаков вместо семи букв.

На листе девять фамилия стоит. Лист девять лежит в приложении. В полки уйдут шесть страниц.

Сотников слушал от двери.

— За приложение кто отвечает? — спросил он.

— Штаб полка.

— Значит, через год спросите со штаба полка, а не с меня.

Больше он про фамилию не сказал ничего, и это было хуже всего, что он мог сказать. Вечером я достал из папки лист девять и прочёл его весь, от начала до конца, хотя знал наизусть.

Дата, высота, второй заход, кто подал знак и кто его не увидел, и шесть показаний, сложенных отдельно. И фамилия.

Положил обратно и завязал папку.

Потом Кузьмин пошёл дальше и покусился на то, кто объявляет отмену: предложил вписать «по решению ведущего».

Здесь я не отдал.

— Если ведущий, пункт лишний. Ведущий и так решает.

Кузьмин посмотрел на меня, посчитал что-то про себя и сказал, что ладно.

Я понял, за что «ладно»: за графу. Он взял фамилию и отдал отмену, и торг этот шёл, пока мы оба делали вид, что торга нет.

Третьей была оговорка про машину.