От земли шло тепло, накопленное за день, а с лощины полосами тянуло сыростью и комарами, и комаров никто не отгонял, потому что отгонять их было такое же дело, как считать минуты, а минуты в эту ночь никому не были нужны.

Часа в три она ударила снова, и на этот раз я не считал.

Посыльный пришёл почти сразу за ней, и это был обычный посыльный, и обычные слова, и никто не удивился. К машинам пошли ещё затемно, без общего сбора и без повторного чтения приказа: каждый знал своё место, потому что места назначили с вечера, и первым запустил тот, кто стоял первым. Так у нас за всю мою службу не делали: всегда собирали, всегда читали, всегда пересчитывали людей у приказа.

Гришин стоял у телефона под навесом, спиной к полосе. Вышел он один раз, на четвёртом моторе, — постоял, посчитал по звуку и ушёл обратно.

Моторы взялись вразнобой, от левого края к правому.

Я стоял у крайнего капонира, и мимо меня они прошли на рулении все восемь, один за другим, и номеров в темноте видно не было.

Тюрин рулит рывками и всегда доворачивает лишнее. Клюев идёт ровно и медленно, и его слышно последним. Гуськов жмётся к левому краю. Так с сорок первого.

Восьмым шёл Ерохин. Он один за всю ночь ни разу не подошёл ко мне ни о чём спросить.

Спрашивать было нечего: всё, что мы могли написать, было написано девятнадцатого мая, двадцать третьего июня и двадцать девятого июня, и лежало в штабной землянке, в столе, под замком, до которого мне было три шага и не было дела. Они вырулили на старт и ушли — сначала звук, потом огни выхлопов, потом ничего.

Восемь.

Я остался стоять, где стоял, и стал ждать, когда будет слышно, сколько вернётся.

Первым в то утро я услышал не мотор, а Гришина.

Он назвал в трубку время и повторил его дважды. Потом положил её и сказал, что идём с горбатыми.

Куда — назвал уже на карте и не всем сразу.

Заправляли её накануне, в темноте, при двух фонарях, и заправляли не по норме, а под пробку.

Про то, что будет пятого, на площадке не знал никто и догадывались все.

Догадывались по мелочам, и мелочи были такие: третьего запретили отпуска в село; четвёртого привезли горючего вдвое против обычного и приказали не расходовать; вечером четвёртого Гришин сам обошёл все капониры, чего не делал с мая.

Ещё был признак, который я тогда не понял, а понял через год: перестали переносить сроки.

Всю весну у нас всё переносили — вылеты, занятия, ремонт, — и переносили привычно, и все привыкли. А третьего и четвёртого не перенесли ничего.

Восьмёрка стояла заправленной с ночи. Ерохин вёл, Клюев шёл вторым, Гуськов третьим, Тюрин четвёртым.

Пятым и шестым шли Лапин и Ковтун — оба зимнего пополнения, оба до апреля не воевали.

Фамилию Лапина я утром переспросил. У меня в листе она стояла через «о». Поправил он, подумав, будто вспоминал.

Ковтун держал кисет в левом сапоге. В карман комбинезона тот не лез. Без кисета он не садился.

Секторы Ерохин назначил на земле, за десять минут до запуска. Клюеву — левый и низ, Гуськову — правый и верх.

На площадке в мае это занимало полминуты. В то утро он назвал их дважды и заставил каждого повторить вслух.

Лапин повторил не с первого раза. Ерохин не стал ни злиться, ни объяснять — просто дождался второго раза.

Я стоял у наземной с листом и карандашом и не имел права сказать в эфир ни слова.

Взлетали не по одному. Пыль поднялась на третьей машине и уже не садилась.

Так не взлетают. В то утро взлетели так.

Последняя пара уходила в стену. Лунин смотрел на это, держа руки в карманах, чего за ним не водилось.

Собрались не так, как уходили. Пыль развела пары, и Ерохин собирал группу лишнюю минуту.

Двенадцать минут в наушнике не было ничего.

Потом Ерохин произнёс одно слово. Оно было не наше.

Гришин наклонился к аппарату и переспросил. Ерохин повторил: их ждут.

Не над целью. На подходе.

Гришин выпрямился и стоял так, пока в эфире шло то, что там шло.

Разобрать можно было половину. Ерохин называл стороны и называл их вслух, как записали двадцать девятого.

Один раз он назвал сторону дважды подряд, и второй раз громче.

Потом эфир занял кто-то чужой, и минуты полторы наших не было слышно вовсе.

Высоты в то утро перепутались. По задаче шли одним ярусом, а пошли тремя.

Ерохин потом сказал, что за весь бой ни разу не видел группу целиком.

Горбатые дошли не все. Сколько именно — нам не сказали ни тогда, ни потом.

Первым пришёл Клюев и сел с ходу, не делая круга.

За ним двое. Потом ещё двое.

Тюрин пришёл на одном колесе, второе сложилось на пробеге, и он лёг на брюхо у самого края, и его вытаскивали втроём, и он ругался всё это время, а замолчал, когда его поставили на ноги.

Вернулись шестеро.

Ковтуна видели трое: он ушёл вниз горящим за своей территорией, и парашюта не было.

Лапин не вернулся, и про него не сказали ничего, потому что сказать было нечего.

Ерохин снял шлем и сел на землю у колеса, спиной к капониру, и минуту не отвечал никому.

Потом встал и пошёл докладывать сам, не дожидаясь, пока позовут.

Он сказал главное, и я записал это прежде остального: их подняли раньше нас.

Гришин спросил, насколько раньше.

— Они уже были выше, — сказал Ерохин. — Все.

Гришин ушёл к телефону и говорил минут десять. Вернувшись, велел поднимать парами через минуту, а не всех разом. И рассредоточить машины по краю рощи.

Больше он в тот день про это не заговорил.

Второй раз подняли в семь, и ждали не машин, а заявки.

Заправляли на ходу, пыль не садилась, дышали через тряпку. Гришин дал сорок минут, Лунин сказал — час, спорить не стали и сделали за пятьдесят.

Ушли семеро; восьмую не подняли, у неё был пробит бак.

Считал я по звуку — научился за месяц и ошибался чаще, чем попадал.

Вернулись семеро: один сел с первого захода, шестеро с третьего.

В эфире было тесно, говорили все, и не наши тоже.

Гуськов доложил про группу и сосчитать её не смог. Гришин спросил число, Гуськов ответил «много», и Гришин так и записал, не переспрашивая.

Потом Гуськов спросил про Лапина: будут ли искать. Ему ответили, что донесение уйдёт в дивизию, а искать будут не мы.

К полудню про Лапина приезжали спрашивать, спрашивали недолго и не у меня.

Оружейники работали без рубах, воду носили вёдрами и пили из тех же вёдер, а к девяти за металл уже не брались голой рукой.

Две машины пришли дырявые и обе остались на площадке. Тень была одна, под крылом, и под крылом же стояли.

Третий раз подняли в одиннадцать, и пыль с семи так и не села.

Клюев ушёл с чужим ведомым, своего у него не было.

Над полем стояла муть — не облака, а дым и пыль. Наведение шло с земли и шло плохо: их слышали, нас через раз.

Вернулись шестеро из семи. Седьмой сел на соседней площадке и позвонил через два часа.

Лунин обходил стоянку. На каждом капоте держал ладонь. Дольше, чем нужно.

Он сказал: температура. Гришин ответил, что знает.

Молодых на четвёртый вылет не поставили — ставить было некого. Ерохин за весь день не присел ни разу, кроме тех минут у колеса.

К часу дня исправных осталось одиннадцать, а утром было восемнадцать.

Между часом и третьим стояла тишина, какой не было с рассвета. В ней слышно было, как за рощей идёт своё. То, ради чего мы поднимались весь день. Никто из нас этого не видел ни разу.

Четвёртый раз подняли в третьем часу, и вёл Ерохин шестёрку.

На девятой минуте Гришин назвал пару и не получил ответа.

Назвал ещё дважды. Ответа не было.

Ведомого он услышать и не мог: передатчика на той машине не стояло. Молчал ведущий.

Он посмотрел на меня. Я на него.

Права сказать в эфир у меня не было и в эту минуту.