Вопрос был правильный и задан правильно.

Я ответил, что мог бы, если бы видел один раз.

И что вчера видел с полутораста метров, а не по докладу и не с чужих слов. Он записал это — первое, что записал за весь разговор, — и посмотрел на Левшина.

Левшин ответил одной фразой, и фраза была не мне.

— Донесение это я читал в январе. Оговорка там стояла правильная.

Тогда офицер перевернул страницу назад, на предыдущую, и назвал фамилию.

— Ланге.

Фамилия была короткая и ничем не примечательная.

Два года у меня в бумагах на этом месте стояло слово «противник».

— Он? — спросил офицер.

Я сказал: по полосе — он; по остальному не знаю и утверждать не буду.

Офицер закрыл блокнот, убрал его в полевую сумку и застегнул клапан.

Дал мне подписать лист, на котором было записано четыре строки моих слов, и предупредил, что говорить об этом я не должен ни с кем, включая командира полка.

Я подписал.

О пленном не было сказано ни слова, и я не спросил, и до сих пор думаю, что не спросить было единственным, что я в тот день сделал правильно. На обратной дороге Левшин ехал со мной до развилки и говорил о другом: что скоро начнут собирать боевой опыт по частям, что бумаги пойдут по команде и что моя, вероятно, пойдёт без фамилии.

Я сказал, что это неважно.

Он повернулся ко мне всем корпусом, чего за ним не водилось, и ответил, что важно, и что я это пойму не сегодня. Потом, уже вылезая, сказал не оборачиваясь: что за это время я научился отдавать чужое, а своё отдавать так и не научился, и что эти две вещи ближе одна к другой, чем мне кажется, и что август покажет.

На площадку я вернулся в третьем часу.

Ерохин поднимал шестёрку.

Меня он не ждал и ждать не должен был.

Задача та же. Ориентиры те же.

Наблюдателей назначили двоих. С промежутком.

Гуськов шёл вторым: масляный радиатор привезли накануне, Лунин с техником поставили его за ночь и к утру опробовали на месте.

Тюрин шёл третьим и на этот раз с земли не снимался.

Я стал у последнего капонира и смотрел, как они рулят.

Всё, что я узнал за сутки, лежало у меня в голове и не годилось ни для чего из того, что сейчас делалось на полосе.

Имя было. Блокнот был. Сходились даты.

А наверху от этого не менялось ничего.

Там менялось от двух строк, написанных коряво, огрызком карандаша, на планшете.

И от того, что вниз смотрят двое и смотрят не разом.

Кто это придумал в июле, наверху не спросят и в августе.

Двоих наблюдателей с промежутком придумал Гришин, и я не знаю до сих пор, прочёл он мою последнюю строку или дошёл своим счётом.

Спросить я не спросил. Незачем.

Если он дошёл сам, спрашивать обидно. Если прочёл — обидно вдвойне.

А в бумаге у меня стояло только то, что было.

Они ушли. Я стоял и слушал, как уходит звук.

Считал по привычке. Шесть.

Считать теперь было легче: я знал, как это выглядит сверху.

Шесть точек, и одна идёт ровнее прочих, и это тот, у кого машина сутки как из ремонта.

Больше меня наверх не пускали ни разу, и я об этом не просил.

А про август я думал каждый день до самого августа.

Двадцать пятого вечером Левшин объяснил, зачем посылают меня, а не кого-нибудь другого, и объяснил так, что я потом три дня к этому возвращался.

— Вы туда едете не проверять. Проверяющих у них было четверо за полгода.

— А зачем?

— Затем, что вы единственный, кто может приехать и ничего не сказать.

Я не понял и сказал, что не понял.

— У проверяющего есть право говорить, и он им пользуется, потому что иначе непонятно, зачем он приехал. И через сутки в полку знают, чего от него ждать, и показывают ему то, что он хочет увидеть. — Левшин собрал бумаги. — А у вас права нет. Вам его не дали нарочно.

— И что мне делать?

— Сидеть и смотреть. Три дня. Ничего не поправлять, даже когда захочется. Особенно когда захочется.

Он сказал это, не глядя на меня, и добавил уже у двери:

— Захочется на второй день, к вечеру. Так у всех.

Захотелось на второй день, к вечеру.

Двадцать шестого июля меня отправили в чужой полк смотреть, как там ходят.

Полк стоял в сорока километрах. Площадка такая же, только полоса вдоль дороги и пыль садится хуже.

Машин у них было четырнадцать. Больше, чем у нас, и я на это посмотрел дважды.

Молодых больше половины. Пополнение пришло в июне и второй месяц воевало.

Никто меня там не ждал и никто мне не обрадовался.

Командир полка спросил, что я буду делать. Я сказал: сидеть и смотреть.

— Смотрите, — сказал он и ушёл.

Проверяющий, которому рады, проверяет плохо. Это я к тому времени уже знал.

Спал я у них в землянке связистов, на топчане, и слышал всю ночь, как работает движок. На довольствие меня поставили по аттестату, и ел я со штабными, в последнюю смену.

Ходили они по нашим двум строкам.

Никакой бумаги из армии к ним не приходило. Бумага была ещё не готова.

Строки привёз лётчик, лежавший в одном госпитале с нашим Никитиным.

Никитин сказал их вслух, по памяти, а тот записал на обороте справки и привёз в свой полк. Так они у них и ходили: без номера, без подписи, со слов человека со сломанной ногой.

Кто их написал, там не знали. Спрашивали у меня дважды. Я оба раза ответил, что не я.

Начал я у них с того, что попросил журнал наземной станции за последние десять суток.

Мне его дали не сразу и дали неохотно, и я понял почему, когда открыл.

Журнал вёлся через день. В пропущенных сутках стоял прочерк и подпись.

Спрашивать я не стал: спрашивать было не у кого и незачем, а прочерк объяснялся просто — человека на станции хватало не всегда, и когда не хватало, его снимали на другое.

Я переписал себе те дни, что были заполнены, и получил семь суток из десяти.

По семи суткам считать можно. Не хорошо, но можно.

С этого и начал.

Первый вылет дали двадцать шестого после обеда.

Я стоял у их наземной и слушал чужие голоса, и в первый час не различал ни одного. В журнале голоса тоже не различали: писали, что сказано, и время, а кто сказал, ставили не всегда. За десять суток одно и то же «вижу» стояло то за ведущим, то без фамилии, то вообще между двумя строками.

Я выписал реплики отдельно и оставил возле каждой пустое место.

Группа прошла вдоль дороги, отвернула влево и вернулась тем же порядком. Верхняя держалась над нижней, нижняя её видела. В эфире дважды спросили место, один раз ответили не сразу. Больше за весь вылет ничего не произошло.

На земле ведущий сказал молодому, который ответил поздно, повторить маршрут. Тот повторил до поворота и замолчал.

— Дальше?

— Влево.

— Это я и без тебя знаю. Где ты был?

Молодой показал рукой не туда. Ведущий заставил повторить ещё раз и ушёл. Голос его я поставил в первой пустой строке.

Второй вылет был двадцать седьмого утром и тоже прошёл ровно. Теперь я различал троих. Четвёртого дежурный у станции назвал сам, когда тот попросил повторить высоту.

Маршрут был прежний. Вдоль дороги, левый разворот, обратно над площадкой. С земли получалось просто: пока машины шли прямо, верхняя лежала на чистом небе; в развороте она опускалась к дороге и на несколько мгновений сходилась с нижней. Потом пары расходились снова.

Я открыл старые записи. В четырёх заполненных сутках из семи перед возвращением стояли рядом три короткие отметки: нижняя не видит; верхней ниже; левый разворот. В двух порядок был другой. В одной стояли только время вылета и посадки.

Этого хватало, чтобы смотреть третий.

Его дали во второй половине дня. Пыль после взлёта ещё держалась над полосой, когда группа вышла к дороге. Я видел её сбоку: нижняя шла на фоне земли, верхняя — выше и чуть сзади. До первого поворота расстояние между ними не менялось.