Потом нижняя сказала, что верхнюю не видит.

Голос я уже знал. Ведущий ответил сразу:

— Верхняя, ниже. Левый.

Две команды легли одна на другую. Ведущий начал разворот, верхняя пошла за ним и одновременно стала отдавать высоту.

С земли это было видно по промежутку. Сначала между парами помещалась ещё одна машина. Потом половина. Над дорогой промежутка не осталось: верхняя прошла над нижней, выше, но на том же куске земли.

В журнале этот кусок земли не назывался. Там стояло только время и две команды ведущего. Я провёл глазами от записи к дороге и дождался, пока группа выйдет из разворота.

За дорогой нижняя доложила:

— Вижу.

Значит, верхняя там уже была видна снизу. Ей для этого не требовалось идти ниже весь разворот. Достаточно было не менять высоту до середины и отдать её после, когда дорога останется сзади.

Группа сделала ещё один проход и села.

На разборе после третьего их ведущий, старший лейтенант с обожжённой шеей, сказал вслух, что вторую строку он выполнять не будет.

Строка была та самая: если нижняя теряет верхнюю, верхняя должна снизиться.

— У нас так нельзя, — сказал он. — У нас внизу зенитки свои.

Шея у него была стянута рубцом от уха до воротника, и говорил он, не поворачивая головы. Когда обращался к командиру, разворачивался всем корпусом.

Он объяснил в три хода. Я слушал и ничего не записывал.

Первое: их участок стоит над своей артиллерией, и нижний край им поставили выше, чем нам.

— Высоты не мы назначаем, — сказал командир полка.

— Я высоты не трогаю.

Второе: если верхняя опустится к нижней, она войдёт в тот слой, где по всему, что летает, бьют с земли и не разбирают. Он сказал это без злости и добавил, что своих у них там побили в июне двоих и что второго опознали по номеру.

— Где батареи?

Ведущий показал через дорогу. Не пальцем — всей рукой, от плеча. Там, над чем верхняя прошла серединой разворота.

— Мы всегда влево ходим, — сказал он. — Если нижняя не видит, верхняя идёт ниже в левом. Как сегодня.

Вот тут его три хода сошлись с тремя отметками в журнале. Опасной была не вся строка и не весь разворот. Опасно было делать два дела разом: поворачивать и отдавать высоту над тем же местом.

Поправка помещалась в две короткие фразы: в левом развороте высоту не менять; ниже — за дорогой.

Я их не написал.

Третье у него вышло из первых двух: значит, проверять должна верхняя пара и проверять по-другому.

Командир полка спросил, что он предлагает.

— Верхняя смотрит вниз, — сказал ведущий. — Если нижняя ушла, верхняя её находит.

— А кто смотрит верхнюю?

Он ответил не сразу. Сказал, что ведомый верхней. Потом — что наземная. Командир спросил, как наземная будет смотреть над участком в сорока километрах, и ведущий начал заново.

Он предлагал честно и плохо. Опасность он увидел раньше меня и летал над ней сам. Дважды начинал заново; на третий раз остановился после слов «верхняя проверяет» и больше ничего не прибавил.

— А до решения? — спросил командир.

Ведущий снова развернулся к нему всем корпусом.

— Ниже — только после моей второй команды. Место беру на себя.

— Это не решение.

— Нет.

— До решения будете так. Ищи дальше. Срок — трое суток.

Временный порядок менял человека, который давал команду, но не место: если второе «ниже» прозвучит в левом, верхняя всё равно пройдёт над батареями.

В этот разговор я не вмешался.

Хотелось. Особенно там, где два его действия стояли рядом и их требовалось только разнести.

Мою поправку они бы взяли. Свою — нет.

Двадцать восьмого утром я ещё раз просмотрел семь заполненных суток. Четыре сочетания переписал дословно. Между «левый» и «ниже» нового слова не прибавил.

Ведущий пришёл за журналом сам. Взял его у дежурного, сел на край окопа и стал читать с первой страницы. Ко мне не обратился.

Читал он не всё. Находил «не вижу», отступал на строку вверх и искал, где была группа. Места там не было. Было время, иногда высота, иногда слово ведущего. По времени место можно восстановить, если маршрут не менялся; у них он за десять суток менялся трижды.

— Кто это писал? — спросил он.

Дежурный назвал двоих. Одного в тот день на площадке не было: ушёл с машиной за горючим. Второй стоял рядом.

— Тут почему пусто?

— Не сказали писать.

— А сам не видел?

— Видел машины. Где они — не видел.

Ведущий перелистнул ещё две страницы. Там было то же самое: слово есть, место надо угадывать.

Он спросил у тех, кто ходил в третьем вылете. Подзывал по одному и задавал один вопрос: над чем были, когда нижняя сказала, что не видит. Первый назвал дорогу. Второй — поворот дороги. Третий сказал, что смотрел вверх и земли в ту минуту не видел. Ответы не спорили друг с другом, но точки из них не получалось.

Вчера я стоял сбоку и видел точку целиком. Дорога входила под верхнюю пару, когда та уже снижалась. За дорогой нижняя сказала «вижу». Эти две строки соединяли ответы.

Я стоял в пяти шагах и молчал.

Ведущий вернулся к журналу. На обороте последней страницы провёл черту и надписал слева: «Где были». Потом велел дежурному отныне ставить место всякий раз, когда одна пара теряет другую.

— А с тем, что было, как? — спросил наземный.

— Никак. Заново смотреть.

До вечера нового вылета не дали. На первой странице осталось семь старых суток, на последней — пустая графа для следующего «не вижу».

Вечером командир полка сам подошёл ко мне и спросил, буду ли я писать про то, что его люди не выполняют указания.

Я сказал: не буду.

Я сказал, что напишу другое: что строка не подошла и что это выяснили в полку за три вылета, а не в бумаге за три месяца.

— Про батареи напишете?

— Напишу, что сказал ведущий. И что было в журнале.

— А что надо делать?

Готовые две фразы я помнил дословно.

— Этого я не напишу.

Командир посмотрел туда, где ведущий всё ещё сидел с журналом.

— Почему?

— Тогда в следующий раз проверят мою строку. А надо — его.

Командир промолчал. До машины он меня проводил, чего утром не делал.

В штаб армии меня вызвали девятого августа, и там всё оказалось не так, как я себе представлял. Я думал, что решение принимает один человек и что этот человек будет либо на моей стороне, либо против. Решение принимали четверо, и ни один из них не был ни на моей стороне, ни против: каждый был на своей.

Сидели в бывшей школе, в классе с выбитыми окнами, забитыми фанерой, и на стене там осталась таблица умножения.

Было душно. Фанера не пропускала воздуха и пропускала звук, и все три дня со двора слышно было, как заводят и глушат машину, и как кто-то на ней ругается.

Бумага к вечеру становилась влажной, и карандаш по ней шёл рвано.

Отдел боевой подготовки согласовал в четвёртом варианте и вычеркнул всё, что относилось к матчасти.

— Это не по нашей части, — сказал капитан, который вёл документ. — Я вам подпишу, а спросят с меня. И я на это не пойду.

Он сказал это, не повышая голоса, и я на четвёртой фразе перестал спорить.

Человек передо мной не отбивался от работы. Он отказывался отвечать за то, чего не мог проверить, — и требовал этого от других я сам, все эти месяцы, в каждом листе.

Инженерно-авиационная служба взяла вычеркнутое, переписала своими словами и вернула отдельным приложением, и в этом приложении не уцелело ни одной моей фразы, а осталось всё моё содержание.

Левшин сидел там же и раскладывал бумаги на три стопки, и на третий час я понял, что делает он не бумажную работу, а ту, которую я делал плохо все эти месяцы.

Он разводил не листы. Он разводил, кто за что отвечает: тактика — одному, эксплуатация — другому, обучение — третьему, и никто из троих не мог спрятаться за двумя остальными.

Третьим был подполковник из оперативного, и с ним вышло тяжелее всего, потому что возражал он не по существу.