Тревогу дали в шесть утра пятнадцатого.

Тревога здесь была не учебная. Разводить машины по краям поля начали раньше, чем кончился сигнал.

Капониров на площадке не было. Разводили к балке, по краю, врозь.

Толкали за плоскости и за стойки, хвост несли на руках, по восемь человек на машину. У балки грунт был мягче, чем на полосе, и последние двадцать шагов дались дороже всех остальных.

Мы возились сорок минут. Потом ждали. Потом тащили обратно.

Сверху в тот раз не прошло ничего.

Занятие в тот день не состоялось: сорок минут на разведение, час на возвращение, и до вечера машины смотрели заново, потому что их таскали по степи.

Я записал и это. В листе появилась строка, которой не было в Горьком: час, отнятый у занятия.

У соседей в тот день ушло девять. Село пять.

К вечеру летать можно было на одной — на той, у которой был только шов и коллекторы. Со второй сняли на дефектацию замок вместе с узлом и увезли к чужим.

Карцев пришёл, когда её уже зачехлили.

— Завтра пойдёт на боевое задание.

— Её не ввели в строй, — сказал я. — Ни одну из двух не ввели.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что её просят. — Он посмотрел в сторону штабной землянки и не стал объяснять дальше. — Дают одну задачу и хотят посмотреть, что это за машина.

— У того, кто полетит, нет пятого и седьмого занятия, — сказал я. — Это те два, где на земле проходят порядок при отказе.

— Я слышал в первый раз.

Горелов молчал.

— Состав назову я сам, — сказал Карцев. — Не вы и не он.

Он посмотрел на зачехлённую машину, потом на нас.

— Мещеряков.

Мещеряков стоял третьим слева и слышал всё с самого начала.

— Разрешите обратиться.

— Нет.

— Я всё равно спрошу. — Он не повысил голоса. — Считать-то кто будет?

Карцев не ответил. Он поправил чехол на крыле, там, где его подняло ветром, и пошёл к землянкам.

Мещеряков вернулся через час десять и первым делом назвал время.

— Взлётный брал четыре раза. Всего восемь минут двадцать. Дольше всего — две сорок.

Механик записал. Карцев стоял рядом и промолчал.

Задача была простая: пройти по маршруту, посмотреть и вернуться. Он прошёл, посмотрел и вернулся.

В машине нашли две пробоины. Обе в крыле, обе навылет.

Откуда — он не понял. Скорее всего, с земли: по маршруту стояли зенитки.

Он потрогал одну изнутри пальцем и пошёл обедать.

Шестнадцатого это была одна машина на всю группу. Восемнадцатого пригнали ещё три, двадцатого — две.

К двадцать второму стояло семь: шесть пригнанных и одна без узла. Летали четыре — две из шести ещё доводили после перегона.

Полностью программу к тому дню не прошёл никто: шестеро имели шесть занятий из восьми, трое — четыре.

Я записал это отдельной строкой и показал Карцеву.

Он прочёл и вернул.

— Вижу.

— Это не жалоба.

— Знаю. — Он подержал лист ещё секунду. — Я это же самое написал наверх десятого. Мне ответили, что задача поставлена армии, а не мне.

Тогда же нам её и поставили — всей группе разом.

Прикрытие переправы. Район назначен, высота назначена, время назначено.

Карцев прочёл её вслух дважды. Второй раз — медленно.

— Что не наше: всё, что не над этим квадратом.

— А если уходят с бомбами и мимо?

— Мимо — значит не наше.

— Кто уйдёт за целью, вернётся и дальше пойдёт пешком.

Приказ на вылет пришёл после двух, и час до него мы просидели у машин, зная, что он придёт.

Знали по двум признакам: с утра дважды звонили из дивизии, и Карцев после второго звонка перестал уходить с полосы.

Вслух не объявляли, а оружейники начали набивать ленты, а старшина принёс воду к машинам, чего не делал накануне.

Так на площадке узнают раньше, чем объявят, и узнают не по словам, а по тому, кто чем занялся.

Я это записал себе тогда же, между делом, а через год эта запись пригодилась в чужом полку, где мне надо было понять за сутки, врут мне про готовность или нет.

Четвёрку он назвал за час.

Ведущий — я. Ведомый — Бакулин. Вторая пара — Горелов и Мещеряков.

Дорохов остался на земле: узел с его машины увезли и не вернули.

Оружейник сказал мне число: по сто семьдесят на ствол.

— Две пушки. Больше не будет.

— Хватит?

— Очередей на шесть. Если бить коротко — на восемь.

Я посчитал в уме. Получилось меньше, чем мне хотелось.

Механик добавил своё число, и оно было хуже.

— Горючего на час. Если идти на боевом — на сорок минут.

Значит, у нас теперь два предела, и оба чужие: пять минут непрерывно на взлётном и сорок, если пойдём быстро.

Передатчик стоял не на всех. У меня был, у Горелова был. У Бакулина и у Мещерякова — только приёмники.

— Значит, они слушают и молчат, — сказал я Горелову.

— Значит, смотрят и показывают. Как в сорок первом.

Двадцать второго нас не поднимали вовсе, и это были самые длинные сутки за всё лето.

Стояли в готовности с пяти утра. Три раза приказывали к машинам и три раза отменяли.

К обеду Бакулин перестал уходить от машины дальше чем на десять шагов и ел стоя, у крыла.

Горелов проверил свою трижды, а потом от нечего делать проверил чужую, дороховскую, у которой не было мотора, и сам над этим посмеялся.

Я в тот день переписал набело инструкцию, которую уже переписывал в Горьком, и переписал зря: разницы не было ни в одном слове.

Хуже стояния нет ничего. В бою страшно четыре минуты, а тут — весь день ровно и понемногу.

Двадцать третьего нас подняли после полудня.

Я не дрался с февраля. Полгода.

В кабине к концу разбега стало так, что я перестал понимать, где потеет спина, а где просто мокро.

Взлетали по одному, с интервалом. Пыль всё равно не садилась, и третий шёл в ней вслепую.

Набирали на юго-запад. Река была справа и блестела.

Дым мы увидели раньше, чем цель.

Он стоял не столбом. Он стоял стеной, от берега и вверх, и верх у него был не виден.

Бакулин на развороте покачал крылом. Я посмотрел, куда он показывает, и не увидел ничего нового.

Потом стало не до того.

Их шло много и шло волнами, и шли они не на нас, а мимо и выше.

Мы держали переправу, потому что приказ был держать.

Первая волна прошла севернее, и мы до неё не достали. Вторая шла ниже, и к ней мы пошли.

Я взял крайнего справа, дистанция была велика, и очередь, первая моя с февраля, ушла мимо. Я убрался вверх, под трассы.

Прикрытие развернулось на нас — двое. Я потянул вверх, и вжало сильнее, чем я ждал, и наверху я потерял их обоих.

Потерять не значит оторваться, и выяснилось это через восемь секунд.

Гаргрот: голову назад повернуть можно, увидеть — нет.

Крикнул Горелов, потому что Бакулин не мог, и я довернул на голос.

Трасса прошла над кабиной близко.

Бакулин влез между нами сам, не сказав ни слова. Его достали в крыло, меня — в мотор.

Второй бил снизу и достал с одного захода. Машина села на крыло, я её выровнял, повело вправо, и я держал ногой, а потом оказалось, что дело не в ноге, а в плоскости.

Мотор тряс, но работал: обороты держал, тяга упала.

Режим я убрал сам, без счёта, а что не засёк, вспомнил уже потом.

Та же вторая волна прошла подо мной, и я пошёл на неё сверху и дал вторую очередь по ведущему левого звена.

Попал. Он задымил и отвернул, за ним отвернули ещё двое — трое из девяти. Шесть пошли дальше и отбомбились.

Я развернулся и Бакулина не нашёл; внизу вместо него шёл дым от чего-то на земле. Нашёлся он через минуту и оказался выше меня.

Третья очередь ушла в никуда — я жал по привычке.

Четвёртой не было: кончилось. Три очереди вместо шести. Жал длинно, как в сорок первом.

Третья волна прошла над нами, и её мы не тронули.

Не сбили мы в тот день ни одного.