Первый вопрос: сколько на самом деле весит преимущество в наборе, если за него платят обзором назад.

Второй вопрос я записал последним, и был он не о машине.

Он был такой: что из сегодняшнего дня годится в бумагу, а что не годится ни во что.

В бумагу годилось всё, кроме того, что я видел, уходя. А из этого не следовало ни одной строки — ни для завода, ни для программы, ни для кого. Я просидел над этим местом дольше, чем над всеми четырьмя записями вместе, и не написал ничего, и оставил пустую строку. Впервые за год пустая строка не была честнее полной. Она просто была пустая.

Часов в одиннадцать я вышел и нашёл Бакулина у машины. Он спал сидя, спиной к колесу, и проснулся сразу.

— Ты на развороте что-то говорил. Губами.

— Говорил. В шлем, себе.

— Что?

— «Горит».

— Что горело?

— Всё, — сказал он.

К полуночи пришёл Горелов и сел напротив, не снимая планшета.

— Пиши пятую.

— Что?

— У меня на пробеге отпустил замок хвостового колеса. Хвост сел.

Я положил карандаш.

Четырнадцатого августа этот самый замок отпустил на второй машине, на земле, при работе мотора. Ту машину загнали, узел сняли и увезли. Мы записали в формуляр как временное и решили, что это её беда — брак одного экземпляра, найденный вовремя.

— На твоей?

— На моей. Сегодня. Второй раз за месяц и на другой машине.

— На гонке до этого было?

— Не было. Ни разу. Я гонял её трижды.

— Я сегодня трижды ловил себя на том, что жду отказа, — сказал он погодя. — Не дождался. А сел — и хвост сел вместе со мной.

Мы сидели и молчали.

Он ушёл, а я дописал.

Пятая. Замок хвостового колеса отпускает после боя. На гонке не повторяется — значит, на гонке это не вылезает. Или мы не умеем смотреть.

Замки сняли с двух машин и положили рядом на ящик, и первое, что я сделал, — придумал причину.

Причина была одна на оба случая: она объясняла, почему на гонке ничего не видно, и позволяла написать одну строку вместо двух. Я успел её произнести вслух и уже открыл тетрадь, когда Горелов положил ладонь на страницу.

— Сколько у нас случаев?

— Два.

— Значит, у нас два случая. Не причина.

— У них общее. Четыре признака.

— И три различия.

— Различия могут быть случайными.

— Могут, — согласился он. — А могут быть тем, что мы ищем. Ты этого не знаешь, и я не знаю.

— Тогда мы вообще ничего не напишем.

— Напишем. Два случая и семь строк, из них три — про то, чем они не похожи.

Таблицу завели в две графы: что сходится и что нет. Тетрадь была служебная, по боевой подготовке звена, — своих на фронте я не заводил и другим не советовал.

Мы просидели над двумя замками весь вечер двадцать девятого и всё утро тридцатого. Лампу поставили в ящик боком, чтобы свет падал в узел, а не в глаза; к третьему часу пальцы перестали чувствовать резьбу, и я стал считать витки глазами, отчего дело пошло вдвое медленнее. Смазка на снятых замках пахла кисло, как старое ведро, и запах этот держался в землянке ещё сутки.

Сходилось четыре признака: обе машины отказали после боя, обе — после посадки с ходу, у обеих замок отпустил на пробеге, и ни у одной этого не случилось на гонке. Не сходилось три: одна в тот день трижды брала взлётный в бою, другая — только на взлёте; у одной было семнадцать пробоин, у другой одна; одна села в три точки, вторая — на два колеса и опустила хвост уже на пробеге. Четыре совпадения из семи признаков вышли хуже полного несовпадения: два случая были похожи ровно настолько, чтобы захотелось объявить причину, и ровно настолько же расходились, чтобы объявлять её было нельзя.

Четвёртую строку различий писал он, и я поймал его на ней в тот же вечер.

— Ты откуда взял, что она садилась по мягкому?

— Видел.

— В формуляре стоит другое. Там записано «полоса».

Он взял формуляр, прочёл его весь, от первой страницы до последней записи, поставил на место и вычеркнул свою строку сам, не сказав в оправдание ни слова и не сославшись на то, что видел это своими глазами двумя днями раньше.

— Вычеркнул. Впиши вместо неё, что я написал по памяти и что это выяснилось в тот же вечер.

— Зачем это писать?

— Затем, что если так делаю я, так делают все, и тот, кто будет читать, должен знать, чего стоит наша таблица.

Второй случай мы разобрали за сутки и разобрали неправильно.

Неправильность выяснилась через три недели и выяснилась случайно: Лунин, меняя на той машине замок, сказал между делом, что этот у него третий за месяц и что первые два он ставил на другую.

Я спросил, на какую.

Оказалось — на ту самую, где отказа не было ни разу.

То есть замки на обеих меняли одинаково часто, на одной это кончилось отказом, на другой не кончилось, и разница была не в замках.

Я вписал это отдельной строкой, и таблица стала хуже: до этого в ней стояло два случая и один признак, теперь — два случая и ни одного.

Горелов сказал, что так и должно быть.

— Пока у тебя признак есть, ты уверен и не смотришь. А как его нет — смотришь.

Тридцать первого туда лёг третий случай, чужой: механик с соседней стоянки сказал, что у них весной было похожее на машине другого типа, и что у них это вылезло на гонке, при опробовании, когда никто никуда не летал.

Третий случай убивал общий признак: «ни разу на гонке» перестало быть общим. И убивал он вместе с ним мою причину, которая на этом признаке и стояла.

Рад я был больше, чем следовало бы, и рад был тому, что не успел написать. Истине тут места не было.

Первого сентября к нам приехала заводская бригада, о которой нас предупредили накануне вечером, велев освободить угол под навесом и не занимать с утра ни одного механика.

Их было девять человек и с ними заводской лётчик; они привезли ящики с запасными частями и за двое суток облетали и сдали три машины, стоявшие у нас недоведёнными с двадцатого; Руднев приехал с ними по своей части и старшим бригады не был.

Работали они быстро и не так, как работали мы: дефект, найденный утром, к вечеру был устранён, и в их листе против него ставилась помета и число. Сперва это мне нравилось, на второй день перестало.

Я подошёл к их старшему и спросил, куда идёт то, что они устранили.

— В отчёт бригады. Сколько машин, сколько дефектов, сколько суток.

— А что именно было — идёт?

Он подумал.

— Идёт. Одной строкой. «Устранён дефект крепления» — и всё.

— Тогда через полгода никто не узнает, что он был.

— Через полгода его и не будет, — сказал он ровно, как о чужом. — Мы для того и приехали.

Спорить было не о чем: он был прав про свою работу, а я про свою, и это были две разные работы, которые до сих пор никому не мешали друг другу только потому, что никто не пробовал положить их рядом на один стол. Таблицу я показал ему на третий день, и взял он её не потому, почему я надеялся.

— Вторую графу оставьте. Пригодится.

— Вам нужно, чем они отличаются?

— Мне нужно закрыть отчёт по срокам, а у меня три машины стоят и причина не найдена. Приложу вашу вторую графу — будет написано, что причина не найдена, потому что случаи разные. Это лучше, чем ничего.

Он сказал это ровно и без стеснения, и нужная бумага в тот день совпала с честной по чистой случайности.

Руднев читал ту же таблицу дольше, чем она того стоила, и я успел за это время трижды пожалеть, что показал её сначала заводскому старшему; дочитав, он посмотрел на меня, переложил лист к себе и не вернул.

— Одинаковое присылают все. Охотно.

Второго числа я предложил Карцеву новое условие, и Горелов при всех сказал, что оно никуда не годится. Условие было простое: если после атаки цель осталась в квадрате и высота позволяет, ведущий идёт вторым заходом сразу, не отваливая.

— Нет, — сказал Горелов.

— Почему?