Письмо от Насти пришло вечером двадцатого, с той же почтой, что и сводка. Сводку читали вслух у входа, стоя, и там толклись все; я взял письмо и отошёл за угол землянки, где было тише, и читал его при свете, падавшем из двери. Оно шло семь недель, было написано в конце сентября, и бумага на сгибах разошлась до дыр.

Курсы она кончила. Работает при районной больнице, на дежурствах, теперь одна и без старшей.

Почерк был тот же, что и в июне, только буквы стали крупнее и стояли реже, будто она писала стоя или очень уставшей. «Дежурство с восьми до восьми, потом иногда остаюсь, потому что оставаться больше некому».

«Руки к декабрю будут хуже, чем у мамы. Это ничего».

Про кольцо она написала так, как я не ожидал.

«Кольцо бабушкино ношу не на руке. На работе нельзя, а снимать и надевать по десять раз в день — потеряю. Оно лежит в коробке с документами, я его оттуда не вынимаю».

Дальше стояло то, из-за чего я потом читал это письмо ещё раз десять.

«Решать письмом я ничего не буду. Ты пишешь девять месяцев „жив, здоров, рад за тебя“, и это уже ответ, только я его на бумаге не приму. Если наше слово тебе больше не своё — приезжай, скажи мне это в лицо и возьми кольцо у меня из рук. В письме такое писать легко. Я тебе этой лёгкости не дам».

За углом читали сводку. Голос доходил кусками, и нового в ней не было ничего: те же направления, те же слова. Про то, что ударило с юга, там не было сказано ничего, и об этом за углом говорили громче, чем про сводку.

Я считал не километры. Я считал свои девять писем за одиннадцать месяцев, и в этих девяти не стояло ни строки о том, что я думаю или чего боюсь.

Приехать я не мог. Не сейчас, не в этом году, а если честно — и не в следующем.

Бумаги у меня в тот вечер не было ни листа: всё ушло на листы и на донесения. Я взял четвертушку из-под старой ведомости, оборот был чистый, и написал: «Приеду и скажу сам».

Больше в тот вечер не написал ничего. Ответ отдал старшине наутро.

Двадцать первого Карцев назначил меня ведущим на перехват.

Не на прикрытие. На перехват, по вызову, с готовности.

Вызов означал одно: звонок с командного пункта и взлёт. Наводить нас в воздухе было нечем: передатчик у меня и у Горелова, у остальных приёмники, а с земли до нас дотягивались только пока мы над полосой.

— Считать вам теперь будет некогда. Всё, что вы не посчитали до вылета, вы не посчитаете вовсе.

Двадцать первого мы просидели в готовности с восьми и до третьего часа, и за это время я посчитал всё, что вообще можно посчитать заранее: горючее по трём вариантам удаления, время смены по фактическому, а не по норме, и три высоты на случай, если облако сядет. Всё это уместилось на одной странице и заняло двадцать минут, а остальные шесть часов делать было нечего, и я трижды перечитал написанное и один раз переписал чисто, чего за собой раньше не замечал.

Горелов за эти шесть часов не сказал мне ни слова про перехват. Он чинил кому-то планшет.

В четвёртом часу над полосой прошёл гул.

Многомоторный, тяжёлый, выше облака. Мы его не видели.

Гул шёл на запад и был долгим. Минуты три, не меньше.

Все вышли из землянок и стояли, задрав головы, и никто ничего не видел. С поста ВНОС передали через одиннадцать минут: транспортные, идут на юго-запад, числом до пятнадцати.

Транспортные в четвёртом часу — и я решил, что знаю, что это.

Я знал про воздушный мост. Знал, что он будет, знал, чем кончится.

И ошибся, потому что моста ещё не было и быть не могло: кольца ещё не замкнули, снабжать было некого, и до этого оставалось двое суток.

Что там шло на самом деле, я не знаю до сегодняшнего дня.

Знание опять не годилось. Хуже: в этот раз оно меня подвело.

Одиннадцать минут — это очень много. За одиннадцать минут они ушли на сорок километров.

Карцев переспросил высоту. Высоты не дали: наблюдали в разрывах, самих машин толком не видели.

Через четыре минуты передали снова: числом до тридцати.

Через две — что оба донесения приблизительны: наблюдение велось в разрывах облачности, число уточняется.

На пятнадцать идут шестёркой. На тридцать не идут вовсе: докладывают выше и ждут.

И было ещё третье, о чём никто не сказал вслух: до темноты оставалось меньше часа.

Карцев положил трубку и посмотрел на меня.

— Сколько их там?

Сказать «не знаю» было бы правдой и ничего бы не решило.

— Пятнадцать, — сказал я.

Основания у меня были такие: первое донесение дали по звуку и по разрывам, второе — через четыре минуты, когда над постом уже никого не было, третье не подтверждало ни того ни другого.

То есть оснований не было никаких.

Карцев без слова пошёл к телефону докладывать шестёрку.

Солнце в тот день садилось в двадцать пять минут пятого.

Восьмого декабря нас подняли в десять сорок, и к цели мы вышли раньше, чем я успел додумать хоть одну мысль до конца.

Ведущий — я. Так стояло в боевом расчёте с вечера, за подписью Карцева.

Горелов перед вылетом сказал мне одну фразу, и фраза была про перчатку: он попросил посмотреть, не зацепится ли шов за раму, когда он будет её стягивать. Я посмотрел. Шов не цеплялся.

Больше он в тот день ко мне не подошёл.

Шли восьмёркой на Ла-пятых. Горелов вёл вторую четвёрку.

Передатчики к декабрю стояли не на всех машинах. Стояли на моей, на его и на бакулинской.

Оружейник накануне доложил: по сто семьдесят на ствол. Полный.

Транспорты нашли на двенадцатой минуте. Девять штук, тремя тройками.

Шли на восток, тяжело, для себя низко. Мы были выше на тысячу двести.

Гружёные идут ровно. Маневрировать им дорого.

Первую атаку я построил правильно. Сверху, справа спереди, одним заходом.

Заходили с юго-востока. Оттуда, где в декабре стоит солнце.

Стоит оно там низко и греет плохо. Но других подарков не было.

Сзади заходить нельзя: у них там верхняя точка. Спереди — только пулемёты в окнах, и то не на каждой.

Накануне я час просидел над листком с восемью фамилиями и переставлял их так и эдак, и переставил в итоге четырежды.

Правильно было ставить пары по слётанности. Это я знал.

Слётанных пар у нас было две. Остальные четыре человека летали друг с другом от случая к случаю.

По слётанности выходило, что обе слётанные идут на головную тройку, а на две остальные — то, что осталось.

Я так и поставил, а потом переставил, потому что «то, что осталось» — это Бакулин, а про Бакулина у меня с сентября записано: из атаки выходит сам и вовремя.

То есть я поставил его не туда, куда следовало по расчёту, а туда, где мне было спокойнее.

Записывать это я тогда не стал.

Распределение я отдал накануне. По тройке на пару.

Моей паре — третья. Бакулин со мной.

Четвёрке Горелова — головная и средняя.

Он спросил тогда одно: кто вяжет прикрытие.

Я ответил: никто. Нас восемь, троек три, бьют все.

Он записал это себе. Спорить не стал.

Пятнадцать секунд сближения. Я считал их вслух, себе.

Считать вслух в пустой кабине — привычка, за которую в сорок первом надо мной смеялись, а к сорок второму переняли двое.

Считаешь — и не думаешь. Думать на сближении вредно: додумываешь всегда в свою пользу.

На пятой секунде я успел заметить, что головная тройка идёт плотнее двух остальных.

На девятой — что средняя разошлась и идёт с разрывом.

Обе эти вещи я потом писал в донесении и обе выписал верно, а между ними, на седьмой секунде, было что-то третье, чего я не запомнил, и не запомнил потому, что в ту секунду смотрел на своих.

На восьмой у меня свело правую икру, и я упёрся пяткой сильнее, чем надо.

С головной тройки достали первыми. Трасса прошла выше и левее.

Стреляли редко и не туда. Стрелку в открытой точке на таком морозе несладко.