Мэдди отрубилась в ту же секунду, как начался фильм, хотя и клялась, что ни капельки не устала. Сара предложила нарисовать ей цветочки на щеках, но мне показалось, что это как-то злобно.

Я не люблю, когда из-за меня кому-то обидно, поэтому придумала кое-что получше.

Мэдди проснется внутри подушечного форта. Если, конечно, мы не разбудим ее своим хихиканьем раньше времени.

Мы уже почти закончили. Нам удалось расставить стулья и подушки вокруг ее надувного матраса, и теперь мы пытаемся накинуть простыню поверх стульев, чтобы получилась крыша. Сара быстро набрасывает свой край на угловой стул, остается накрыть только последний — мой.

Я на цыпочках, затаив дыхание, подкрадываюсь к стулу и медленно натягиваю простыню, придавливая ее одним из наших кроссовок, чтобы не сползла.

Сделав шаг назад, мы с Сарой переглядываемся поверх форта, затаив дыхание: выдержит ли конструкция? И когда она не обваливается, я подпрыгиваю и победно поднимаю кулак, а Сара начинает пританцовывать на месте, забавно подергивая плечами. Плюхнувшись на наши матрасы рядом с Мэдди, мы с улыбкой даем друг другу пять.

Это первый день рождения, в который я по-настоящему счастлива.

Сара и Мэдди даже не подозревают, как много это для меня значит. Не подозревают, что, оставшись у меня с ночевкой в мой день рождения, они отгоняют монстра прочь. Пусть даже всего на одну ночь.

Я просто не могу перестать улыбаться. Щеки уже болят от того, как широко растянуты губы. Повернув голову, я собираюсь предложить посмотреть еще один фильм про Барби, но обнаруживаю, что Сара каким-то чудом уже спит: рот приоткрыт, она тихо посапывает.

Полагаю, теперь я выбираю фильм.

На середине «Оторвы» я то и дело облизываю пересохшие губы, пытаясь хоть как-то их увлажнить. Я так сильно хочу пить. Начинаю искать воду по комнате, но нахожу только три пустые бутылки.

Уже за полночь. Все наверняка спят. Я просто быстренько сбегаю за водой и тут же вернусь.

Подойдя к двери комнаты отдыха, медленно нажимаю на ручку, стараясь быть как можно тише, прежде чем на цыпочках выскользнуть наружу и бесшумно подняться по лестнице. Оказавшись на верхней площадке, выглядываю и вижу, что на кухне и в гостиной пусто. Я с облегчением выдыхаю.

Я дохожу до середины кухни, протягиваю руку к дверце холодильника, и в этот момент вспыхивает свет. Я замираю, рука так и повисает в воздухе, дыхание застревает в легких.

— Айви.

От этого голоса по всему телу разливается такой лютый холод, какого не бывает у живых людей. Это холод, от которого кажется, что ты умираешь.

— И что мы тут делаем?

Он растягивает слова, и даже на другом конце кухни я чувствую этот до боли знакомый запах виски.

Нет. Нет. Нет.

Я была так близка, так невыносимо близка к тому, чтобы провести этот день рождения без него.

Что он вообще здесь делает в такое время?

— Айви! — рявкает он так, что я чуть не выпрыгиваю из кожи. — Не смей меня игнорировать, женщина.

К горлу подкатывает тошнота. Я не женщина, хочется закричать мне, я маленькая девочка!

— Айви, отвечай, когда я с тобой разговариваю!

Я не могу вымолвить ни слова.

Рот просто отказывается слушаться. Единственное, что шевелится — это мое тело, которое колотит так, словно меня бьет током.

Его рука тяжело опускается мне на плечо, и я вскрикиваю, но это была роковая ошибка. Резко развернув меня к себе, он нависает надо мной; его поросячьи глазки сужаются в узкие щелочки, когда он угрожающе цедит:

— Я предупреждал тебя о том, что будет, если ты перестанешь меня любить. Тебе стоит быть хорошей девочкой, Айви. Особенно сегодня. Наше время на исходе.

Что вообще значит «наше время на исходе»?

И слава богу! — хочу крикнуть я. Я ненавижу его прикосновения, ненавижу его голос, ненавижу его всего.

Особенно сегодня. Мне было так весело с Мэдди и Сарой. Я чувствовала себя нормальной. Как любая другая маленькая девочка, к которой приходят на ночевку подружки, и в чью спальню не пробираются страшные монстры.

Все, чего я хотела — это один-единственный день рождения... один день рождения, когда он не придет за мной.

Чем я вообще заслужила все это? Неужели я сделала что-то настолько ужасное, что в качестве наказания вынуждена терпеть, как его тело придавливает меня к полу?

Если бы я только знала, что именно я натворила. Если бы только знала, за что заслужила эту кару. Я бы все отдала, лишь бы исправить это, отмотать все назад.

Без лишних слов рука на моем плече начинает подталкивать меня в сторону лестницы, ведущей наверх, в спальни. Колени подкашиваются, когда он пихает меня вперед; слезы градом катятся по щекам, и меня охватывает настоящий, первобытный ужас. Я знаю, что сейчас произойдет. Знаю, что меня заставят делать, и я это ненавижу.

Ненавижу!

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, кто-нибудь, остановите...

— Айви?

Мы с монстром замираем. Маттео стоит на самом верху лестницы и, часто моргая, смотрит на меня сверху вниз.

Облегчение затапливает мое тело с такой силой, что монстру позади меня приходится придержать меня, иначе бы я рухнула на колени.

— Иди спать, — рявкает монстр.

Но Маттео — мой Маттео — просто смотрит на меня, и я умоляю его о помощи. Не словами, я бы никогда не смогла, но я умоляю его глазами, заклинаю его хоть как-то это прекратить.

Озадаченный Маттео переводит взгляд с меня на монстра и делает шаг вниз по ступенькам:

— Что происходит?

— Не твое дело, пацан. Живо в постель.

Маттео вздрагивает от его тона. Никто, кроме меня, не слышит этого тона. Для всех остальных он — ангел, но на самом деле он дьявол во плоти.

— Н-но она же плачет.

Монстр, должно быть, видит беспокойство в его глазах, слышит тревогу в его голосе, потому что его маска мгновенно смягчается, сменяясь той приторно-доброй личиной, которую он приберегает для всех... кроме меня.

— Все в порядке, Маттео. Кто-то из девочек ее обидел, я просто пытаюсь все уладить. С ней все хорошо, видишь? — он берет меня за подбородок и заставляет поднять голову, чтобы посмотреть на него; на мгновение я вижу его натянутую улыбку и стиснутые зубы, когда он произносит: — Ведь так, Айви?

Глаза снова наполняются слезами. Я прекрасно знаю, что означает этот взгляд.

Всплывает еще одно воспоминание. Та ночь, когда я попыталась убежать, когда попыталась закричать... та ночь, когда я попыталась рассказать маме. Он приволок меня за шею обратно в комнату, швырнул через всю спальню и пообещал перерезать ей горло от уха до уха, если я когда-нибудь ей проговорюсь.

Мертвые девочки тебе уже ничем не помогут, не так ли, Айви? — сказал он тогда.

Судорожно сглотнув, я поворачиваюсь к Маттео и, ненавидя себя каждой клеточкой своего существа, киваю.

Я не могу ему солгать, но и заговорить тоже не в силах, даже если бы захотела. Мне слишком страшно.

Даже когда мои глаза умоляют его не оставлять меня с ним наедине.

— Иди спать, Маттео, — уже с нажимом произносит монстр.

Он делает один шаг ко мне, но я снова чуть ли не выпрыгиваю из кожи, когда монстр за моей спиной рявкает:

— Иди спать, пацан!

Глаза Маттео наполняются слезами; он переводит взгляд на лицо монстра, его нижняя губа дрожит, когда он бормочет:

— Пожалуйста, не заставляйте меня бросать ее, когда она так расстроена. Может, я смогу ее успокоить...

— Я не буду повторять дважды.

Первая слезинка катится по его щеке, когда он делает шаг назад, отступая наверх по лестнице.

Прости, Птичка, — читаю я по его губам.