Я придерживаю доску, пока она забирается наверх, усаживаясь на краю и болтая ногами в воде. Я кладу руки на борт, лениво вычерчивая пальцами узоры на ее бедре.

Мы молчим, переводя дыхание; единственный звук — плеск воды о берег, пока я медленно и осторожно толкаю нас к суше.

Голос Айви звучит нерешительно, неуверенно, когда она, заикаясь, спрашивает:

— Ты... ты хочешь меня... в этом смысле?

На секунду я лишаюсь дара речи от шока. Она опустила глаза; ее руки лежат на коленях, пальцы нервно теребят заусенцы.

Она это серьезно.

Положив руку поперек ее бедра, я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит в сторону.

— Айви, я не хочу ничего сильнее, чем прикасаться к тебе всеми возможными способами. Если бы мы продолжили, я бы через секунду просто опозорился, потому что слишком сильно этого хотел. Поверь мне, когда я говорю, что хочу пережить все это именно с тобой.

Ее щеки вспыхивают пунцовым — настолько ярким, что он резко контрастирует со светлыми волосами. И все же, несмотря на мои слова, она с трудом сглатывает и продолжает нервно перебирать пальцы.

— Я просто хочу не торопиться, — мягко добавляю я. — Нам незачем спешить.

Она кивает, словно соглашаясь с логикой, но я чувствую, что в моей любимой голове сейчас бушует ураган мыслей.

— Птичка? — осторожно зову я. — Есть что-то еще, о чем ты умалчиваешь?

Шокированные голубые глаза поднимаются на меня.

— Почему ты так решил? По мне видно?

— Что видно?

Пожав плечами, Айви возвращается к истязанию кожи вокруг ногтей.

— Видно ли по мне, что я... другая?

— Другая? — теперь я окончательно сбит с толку. — Что значит «другая»?

Айви закусывает нижнюю губу с такой силой, что я вижу, как зубы прокусывают тонкую кожу, и тут же выступает капелька крови.

Мои ноги наконец-то касаются песчаного дна. Резко выпрямившись — вода ручьями стекает по моей груди, — я подношу руку к ее лицу и стираю кровь с губы.

— Птичка, что происходит?

Почему она так нервничает? Что она скрывает?

— Я ни к чему тебя не принуждаю, мы не обязаны вообще что-либо делать. Обещаю, мы будем двигаться в том темпе, в котором тебе комфортно. Мне важна только ты. Мои слова должны были успокоить ее, смягчить ту боль, что плещется в ее глазах. Но вместо этого они наполняются слезами.

— Эй, — нежно шепчу я, подцепляя ее подбородок пальцем. Заставляю ее посмотреть мне в глаза, отчаянно ища ответы. — Что за мысли бродят в этой твоей прекрасной головке?

— Уродливые мысли, — признается она.

— Почему бы тебе не поделиться ими?

Я отчетливо слышу, как она сглатывает.

— Я не знаю... с тобой все иначе.

— Иначе в хорошем смысле или в плохом?

Ее губы дрогают, расплываясь в едва заметной, крошечной улыбке, и в мои легкие наконец-то возвращается воздух.

— В хорошем, — шепчет она.

— Значит, мысли не могут быть такими уж уродливыми, верно?

— Наверное, нет, — сцепив руки на коленях до побеления костяшек, она словно с боем выдавливает из себя слова; эта задача кажется ей непосильной. — Просто... будь со мной нежен, ладно?

— Я буду обращаться с тобой как с самой большой драгоценностью в мире, потому что так оно и есть.

И снова: несмотря на все мои заверения, я вижу, как что-то сжирает ее изнутри. Я не знаю, стоит ли мне давить. Мне отчаянно этого хочется, но что, если это станет той самой последней каплей, которая заставит ее сбежать?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Вопрос на миллион долларов, когда дело касается Айви.

Спустя мгновение я произношу:

— Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять?

— Дело не в доверии. Поверь, мне и так невыносимо тяжело держать это в себе. Я хотела тебе рассказать. Правда хотела, — она поднимает глаза, переполненные такой всепоглощающей тоской и болью. — Но я не думаю, что смогу.

— Почему не сможешь?

Ее нижняя губа дрожит:

— Потому что я боюсь того, что ты сделаешь.

Я не успеваю сдержать реакцию — мое тело дергается так, словно меня ударили.

— Я бы никогда не причинил тебе боль.

Чувство предательства от того, что она могла такое обо мне подумать, звучит в моем голосе и, без сомнения, большими буквами написано на лице. Руки Айви резко взлетают, вцепляясь в мою талию, чтобы удержать меня на месте. Я даже не заметил, что начал отстраняться.

— Не мне, Маттео. Я знаю, что ты никогда в жизни не поднял бы на меня руку. Но я также знаю, что ради меня ты пойдешь на все.

— Ты говоришь загадками, — не выдерживаю я.

— Я знаю, и мне за это жаль. Просто... это слишком тяжело, — она утыкается лбом мне в грудь и шепчет: — Так чертовски тяжело.

Я запускаю руку в свои мокрые волосы, совершенно не представляя, как ей сейчас помочь. Но она сама отстраняется, натягивая на лицо вымученную улыбку:

— Просто выдались тяжелые сутки. Давай не будем портить настроение.

— Жизнь не может состоять из одного только счастья, Айви. Если что-то происходит, я хочу об этом знать. Я не думаю, что ты можешь вечно прятать свои чувства в долгий ящик.

— Но я так устала быть несчастной. Вчерашний день должен был стать волшебным, а закончился тем, что я рыдала навзрыд. Это ненормально, Маттео.

Я не могу сдержать грустной улыбки:

— Может, во мне говорит цинизм, но тебе безумно повезло вырасти в такой семье, Айви. Больше, чем просто повезло, — на этих словах в ее глазах мелькает что-то очень темное. — Но в реальности жизнь редко бывает счастливой каждый божий день. Моя вот не была. Может, я просто привык к повседневной боли, но было бы странно, если бы ты никогда не сталкивалась с препятствиями.

— Препятствиями, — шепчет она, и в ее глазах снова появляется тот отсутствующий взгляд. — Это нечто большее, чем препятствия.

— Что же тогда? — мягко допытываюсь я.

— Ад, — констатирует она безликим тоном.

— Тогда позволь мне гореть в нем вместе с тобой.

Ее взгляд мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая.

— Ты правда хочешь знать? — шепчет она.

— Отчаянно, — выдыхаю я, затаив дыхание.

Айви соскальзывает с сапборда и выходит из воды к нашим полотенцам. Она внимательно оглядывается по сторонам, убеждаясь, что мы абсолютно одни, прежде чем повернуться ко мне. В ее взгляде сквозит сила, тихая, пугающая решимость.

Когда она выпрямляет спину, мой желудок сворачивается в ледяной узел.

Потому что у меня стойкое предчувствие: ее следующие слова разрушат меня до основания.

Вытащив доску на берег, я делаю шаг к ней, но она выставляет руку вперед.

— Мне... мне нужно пространство, чтобы произнести это.

Я вкапываюсь в песок.

— Хорошо.

Цвет ее лица внезапно приобретает зеленоватый оттенок. Она прижимает руку к животу, избегая смотреть мне в глаза. Айви несколько раз облизывает губы и судорожно сглатывает, как будто изо всех сил пытается сдержать рвоту.

Вот теперь меня накрывает настоящий, животный страх.

Он бежит по венам, сердце разгоняет его по всему телу, а мозг лихорадочно рисует бесконечные сценарии того, что могло заставить ее выглядеть настолько физически больной от одной лишь необходимости высказать то, что съедало ее изнутри.

Но я даже в самых страшных кошмарах не мог представить того, что Айви прошептала следом.

— Когда я была маленькой...

Мое сердце срывается в бездну, как брошенный за борт якорь.

Нижняя губа Айви отчаянно дрожит, слезы градом катятся по щекам. Она смахивает их, отворачиваясь в сторону — словно пытаясь наскрести остатки мужества, — прежде чем снова посмотреть мне прямо в глаза и обнажить свою израненную душу.

— Когда я была маленькой, — повторяет она, заставляя себя говорить, несмотря на срывающийся голос, как будто она молчала долгие недели. — Был один монстр, которого я до смерти боялась.

В голове вихрем проносятся воспоминания: все те разы, когда я находил ее плачущей в шкафу, или когда она посреди ночи прибегала в комнату Калеба, рыдая и лепеча что-то про человека с парящей головой.