Айви приваливается к моему боку и кладет голову мне на плечо. Я вытягиваю шею, но на берегу никого не видно — все, вероятно, ушли дальше или остались в доме. Тяжело сглотнув, поднимаю руку и обнимаю ее, позволяя прижаться еще ближе.

Говорю себе, что это просто чтобы она не упала.

Говорю себе, что в этом нет ничего такого.

Говорю себе, что не предаю лучшего друга.

Но врать самому себе сложно, особенно когда правда очевидна.

Тишина затягивается, но она из тех, в которых комфортно. Мне постоянно твердят, что я неразговорчив, но они просто не те люди. В правильной компании из меня легко вытянуть слова.

Например, с моей Птичкой.

Она всегда умудряется разговорить меня больше всех — на почетном втором месте ее брат. Рядом с ней я чувствую себя... свободным.

— Рад, что все закончилось? — шепчет она в прохладный ночной воздух.

Качнув головой, решаю ответить честно:

— И да, и нет.

Не отрывая головы от моего плеча, она смотрит на меня снизу вверх. И какое же это потрясающее зрелище, даже несмотря на затуманенный взгляд. Просто хотелось бы, чтобы она сейчас была абсолютно трезвой.

— Почему нет? — спрашивает она.

Сложно не заметить полные надежды нотки в ее голосе.

Она не зря надеется, но я не могу сказать ей, что единственная причина моей грусти — это она. Что я буду скучать не по блинчикам, которые ее мама готовит по субботам, а по ней, сидящей напротив меня за обеденным столом с такой сияющей улыбкой.

Она — солнце моей жизни, которое неизменно освещает все вокруг. А когда ее нет, становится так темно, что даже луны не хватает, чтобы хоть что-то разглядеть.

Каким будет колледж без моего солнца?

— Я рад, что уеду подальше от родителей и буду играть в одной хоккейной команде с Калебом.

— Но? — не сдается она.

Со вздохом обхожу правду стороной:

— Я буду скучать по твоей семье. Я всегда считал вас своими.

— Ох.

Голос Айви звучит так убито, что, когда она снова опускает голову, мое сердце дает трещину. Крепче прижав ее к себе, добавляю:

— И по тебе, конечно.

Она снова поднимает голову; тот самый полный надежды взгляд возвращается.

— Правда?

— Я знаю тебя с семи лет. Будет странно, если тебя не будет рядом.

— Мы все равно будем общаться?

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Конечно. От меня так просто не отделаться.

Прикусив губу, Айви неуклюже ерзает, пока не усаживается на колени лицом ко мне.

— Маттео? — шепчет она.

Моя бровь взлетает вверх — она назвала меня по имени, — но тут я замечаю, как она на меня смотрит. Желудок ухает вниз, а сердце пропускает удар. Как можно одновременно с таким восторгом ждать того, что сейчас произойдет, и так же сильно этого бояться?

Айви делает большой глоток из своего стаканчика и со стуком ставит его на скамейку, скривившись так, будто высосала лимон. Откашлявшись, она выдыхает:

— Иисусе Христе, что они подмешали в этот пунш?

Потирая переносицу, я посмеиваюсь:

— Никогда не пей пунш на вечеринках. Это верный путь к катастрофе.

— Ну, теперь-то я это знаю, — тряхнув головой, она отмахивается от моих слов. — Мы отвлеклись.

Нет, пожалуйста, давай и дальше отвлекаться, — хочет взмолиться одна часть меня, в то время как другая шепчет: Скажи это, Птичка. Пожалуйста, скажи это.

Прочистив горло, она крепко зажмуривается, затем резко распахивает глаза и выпаливает:

— Я не хочу, чтобы ты уехал, не узнав, что ты мне нравишься, — вскочив на ноги, она начинает мерить шагами пирс, ее дыхание становится прерывистым и паническим. — И я знаю. Ты лучший друг моего брата, ты старше... Все эти факторы против нас, да?

Я молчу. Я бы ни за что не заставил себя согласиться с ней, потому что с радостью разнес бы все в щепки, если бы знал, что у нас все получится. Если бы мне не предстояло переехать на другой конец страны ради карьеры, которая, я знаю, может забросить меня куда угодно.

— Просто я это чувствую, понимаешь? И я не слепая, я замечаю, как ты на меня смотришь.

Мои глаза расширяются, но она бросается ко мне, отмахиваясь от невысказанных возражений. Я настолько высокий, что наши лица оказываются на одном уровне, хотя я сижу, а она стоит. Она кладет руки мне на плечи и умоляюще смотрит своими остекленевшими глазами.

— Я буду жалеть об этом до конца своих дней, если не сделаю этого, — шепчет она.

Это все предупреждение, которое я получаю, прежде чем она подается вперед и ее губы легко касаются моих.

Даже удар молнии не произвел бы на меня такого ошеломляющего эффекта.

Между нашими губами вспыхивает энергия — самый настоящий электрический разряд, но это все, что я себе позволяю. Всего лишь доля секунды экстаза, а затем я кладу руки ей на бедра и мягко отстраняю.

— Айви, — шепчу я. — Ты пьяна.

— И что?

— И то, что я не буду целовать тебя, пока ты пьяна.

Это не может быть нашим первым поцелуем.

— Но ты уезжаешь завтра утром в летний лагерь.

Мои губы сжимаются.

— Этого не должно случиться, — хрипло шепчу я. Не сейчас, хочу добавить, но заставляю себя промолчать.

— Но... — она отстраняется и вглядывается в мое лицо; кажется, этот момент ее отрезвил.

Это причинит ей боль, я знаю, но не такую сильную, как та, что сейчас рвет меня на части.

— Я не дура. И я не сумасшедшая. Это не игра в одни ворота... — шепчет она. Но когда я продолжаю молчать, ее лицо искажается, а во взгляде мелькает такое предательство, что мое сердце физически ухает в желудок.

Это не в одни ворота, хочу прошептать я.

Но я знаю ее. И знаю, какими для Айви станут ближайшие несколько лет.

Пыткой.

Отношения на расстоянии, постоянные звонки, где я буду ее разочаровывать, потому что у меня тренировка или задание. А потом что? Попрошу ее мотаться за мной по всей стране, пока я гонюсь за своими мечтами, и задвину ее жизнь на задний план ради профессионального спорта?

Она заслуживает большего.

Следующие пять лет проносятся в моей голове в одно мгновение, и в финале этой картины она меня ненавидит.

Все заканчивается хаосом. Все заканчивается ненавистью в ее душе. Все заканчивается агонией.

Может, я строю из себя мученика, может, спасаю нас от разбитого сердца. А может, я просто эгоист и хочу, чтобы она посмотрела мир, набралась опыта, чтобы, когда она снова придет ко мне, в ее сердце была та же абсолютная уверенность, что и в моем: мы созданы друг для друга.

Или, возможно, я просто до смерти боюсь получить ее, только чтобы потом потерять.

— Айви, — мягко произношу я. — Между нами ничего не может быть.

Я тщательно подбираю слова, но, в конечном счете, увидев боль на ее лице, понимаю, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы мы подождали. Хочу, чтобы мы были вместе, когда перестанем быть детьми и сможем пронести это через всю жизнь.

Но думаю, мои следующие слова заставят меня потерять ее навсегда.

— Ты, Калеб и ваши родители — моя единственная семья. Ты это знаешь. Знаешь, что все, что у меня было из любви — это ваша семья, и я до смерти боюсь это потерять.

— Ты нас не потеряешь, — слабо и тихо отзывается она.

— Я не думаю, что хочу рисковать, — говорю я надломленным голосом, потому что это действительно меня ломает. Если бы Айви снова подошла ко мне и попросила быть с ней, я бы отдал ей свое сердце на блюдечке. Я могу отказать ей только один раз. Могу заставить себя пройти через эту пытку лишь единожды.