– Кто это тебе звонил? – Михаил внимательно смотрел на Любу. – Кому ты на меня жаловалась?

– Это для тебя не имеет значения, – Люба вернулась на кухню. Как вовремя позвонил Мирон и вылил на неё ушатом холодной воды своё «субъективное мнение». Он не готов глотать любую грязь, а она готова глотать, жевать и при этом делать вид, что всё отлично?

– Миша, ступай к Рите. Ей сейчас реально плохо. А я не готова подставлять щёку и ждать новых оплеух. Мне грязи от тебя и твоей любовницы уже хватило, долго отмываться придется.

– Мил, не разбудила? Я смотрю: у тебя в телеграмме зелёный огонёк включен.

– Какой разбудила! Я только после спектакля. А вот чего ты не спишь? Чего у тебя стряслось?

– Ко мне сейчас Миша мириться приходил.

– Я тебе говорила, что побегает и вернётся. А ты: «У него любовница беременная».

– Уже не беременная. Самопроизвольное прерывание беременности, в просторечии – выкидыш. Мише объявила, что разнервничалась после моих угроз и оскорбительных звонков.

– А ты ей угрожала?

– Ты что! Нет, конечно. Правда, я ей вчера позвонила, хотела высказаться по поводу заявления, что она на меня в прокуратуру накатала, но она разговаривать со мною не стала.

– Мишка вернулся, беременность прекратилась, ещё и прокуратура. За один день у тебя столько всего, сколько у меня за всю жизнь не было. И всё неожиданное.

– У меня сегодня все новости неожиданные. Такой вот день.

– А с прокуратурой-то что?

– Ну, с этим разберутся. В документах порядок: я заведомо ложных сведений об объеме помощи не вносила. У меня всё, на что деньги выделены, больные подтвердят. Но я тебе не из-за этого ночью звоню. Сейчас Миша приходил, предлагал всё забыть, стал на Махотину жаловаться. Я думала, что она свой склочный характер будет придерживать хотя бы поначалу, но она весь мозг Мишке выклевала. Сидел грустный, себя дураком называл. Я с этим героем-любовником едва не помирилась.

– А что остановило?

– Мирон позвонил. Ну, тот, что меня в травмпункт доставил, когда я ногу подвернула.

– Позвонил, и что?

Люба задумалась: действительно – и что? Почти незнакомый человек сказал, что тоже оказался в подобной ситуации. Хотя почему незнакомый? Последние две недели они общались почти каждый вечер. Около девяти часов раздавался звонок, и они разговаривали о фильмах, о книгах, говорили и о работе, о бытовых делах. Интимно-личным не делились до сегодняшнего вечера…

– Алло! Ты слышишь, – прервала паузу Мила.

– Ой, извини, задумалась, – смутилась Люба. – Короче, я сказала Мише, чтобы шёл к своей Рите, а я не готова подставлять щеку и не предпринимать ничего, чтобы вытащить себя из навоза, в который превратилась моя богом благословленная жизнь, – Люба невольно повторила слова Мирона.

– То есть ты сама его к любовнице отправила. Филимонова, ты не устаешь меня удивлять.

– Она сейчас страдает: хотела ребёнка, ждала, а не смогла выносить.

– Нашла кого жалеть! Это её Господь наказал. Сколько она тебе крови попортила: мужа твоего уводила и при этом каждый день в глаза тебе нагло смотрела. А теперь ещё клеветническое письмецо написала. За одно только это стоило её наказать. Я считаю, что радоваться надо: есть на свете справедливость.

– Так, я же не Махотина, чтобы злорадствовать. Ты мой лозунг знаешь: надо быть человеком – не делать гадости другим, жизнь сама их сделает.

– Красиво сказано, но не для нашей реальности. Ты же сама себя изведешь, что он опять с этой девкой.

– Вряд ли Миша с ней останется. Она его капризами уже достала, а он любит душевный комфорт. Нам с ним комфортно было, но было и прошло. Теперь уже, как прежде, не будет. Мирон мне сказал: «Простить можно всё, но верить после этого невозможно». Я Мише не смогу доверять, да и он тоже будет от меня юридическую защиту ставить и документы прятать. А что это за жизнь, когда постоянно я измен стану ждать, а он – на деньги влететь?

– Фиговая жизнь, – вздохнула Мила.

– А с другой стороны, ведь многие прощают мужьям загулы и сохраняют брак. Надо только научиться сдерживать свои ревность и обиду.

– Люб, только тебе решать, сможешь простить или нет. Допускаю, что Мишка твой и постарается заслужить доверие, но шрам на сердце у тебя всё равно останется. Моё мнение ты знаешь: кто раз предал, тот снова предаст. А может, он пришёл мириться, потому что не захотел с тобой бизнес делить, ну, и всё прочее совместно нажитое.

– Может быть, – согласилась Люба, хотя ей не хотелось так думать. Приятнее считать, что Михаил понял: рядом с ней намного лучше, чем с Махотиной. А возможно, действительно её любит. Впрочем, какая может быть любовь, когда муж её поменял на другую, потому что с той «впереди вся жизнь», а рядом с женой просто привычно. Но привычка – это тоже не так мало. Как там, у Пушкина: «Привычка свыше нам дана: замена счастию она».

Люба ещё долго обсуждала с подругой покаяние Михаила, ничего для себя не решила, но легла спать почти счастливой: сбылось то, что ей не раз представлялось – муж к ней возвращается.

И весь следующий день Любовь Александровна пребывала в приподнятом настроении, хотя проблемы из-за заявления Махотиной на неё свалились нешуточные. Любе казалось, что достаточно опросить больных, за лечение которых страховая перечисляла деньги, и сразу же выясниться, что никаких нарушений не было допущено. Однако прокуратура направила материалы в следственные органы для дачи уголовно-правовой оценки. «Служебный подлог», «мошенничество», «экономическое преступление» – эти слова шлейфом шли по больнице за Любовью Александровной. Она попросила своего зама, Баринову, зайти к ней через полчаса для обсуждения текущих дел, зашла в кабинет, включила чайник, и тут телефон запищал, возвещая о приходе множества сообщений. Люба сначала не поняла, что это: чьи-то анализы, КТ, МРТ. Потом прочла: «Уважаемая Любовь Александровна, Вы позволили прислать Вам для консультации результаты обследования моей родственницы. Отправил последние анализы и заключения. Василий Горохов».

– Вот мне сейчас только заниматься его тёщей, – пробормотала Люба, но всё-таки села за стол и принялась изучать информацию.

Через пятнадцать минут она написала Василию, чтобы он дал её телефон своей родственнице. А через полчаса ей позвонила некая Ирина Андреевна, и Люба договорилась, что та подъедет в больницу к половине пятого.

Равно в шестнадцать тридцать в отделение прибыла маленькая худенькая женщина с бледным лицом – тёща Василия. Любовь Александровна уже договорилась с неврологом и ревматологом, что они посмотрят её знакомую и назначат дополнительные исследования, однако надо было уточнить несколько вопросов. Женщина подробно отвечала врачу, стараясь как можно точнее объяснить своё состояние. Люба сочувственно слушала:

– Ирина Андреевна, понятно, что пережитый вами три года назад стресс послужил пусковым механизмом, но сейчас нам надо разбираться с последствиями.

– Любовь Александровна, – женщина сцепила тонкие руки, – а я ещё не пережила. Простить себе Машину смерть не могу. К психологу ходила, в клинике неврозов лежала, а на прошлой неделе случайно увидела рекламу СтройМира, и тотчас боли вернулись и давление поднялось.

– А при чём реклама Строймира? – вздрогнула Люба, услышав название компании мужа.

На бледное лицо посетительницы легла тень:

– Машенька, моя дочь, работала в Строймире. Она архитектор, очень талантливый. Её ценили в архитектурном бюро, а она в Строймир пошла. Ей там очень хорошую зарплату дали. Вася против был, хотел, чтобы она побольше дома бывала. Если бы его послушала, то сейчас жива бы была, – голос Ирины Андреевны задрожал.

– Она на стройке погибла? – Люба не помнила, чтобы на объектах мужа происходили трагические случаи.

– За ней начальник стал ухаживать. Машенька такая красавица была. Она первый раз ещё студенткой замуж вышла, но не сложилась, потом она долго ни с кем не встречалась. За ней ухаживали, но она серьёзного ничего не хотела, говорила, что ей и так хорошо. Я уже думала, что она замуж и не выйдет, но вот Васю встретила. Ей двадцать восемь было, а он почти на двадцать лет старше. Многие удивлялись, а я довольна была. Они очень дружно жили. Василий сильно Машеньку любил, баловал, и она его любила. Ребёночка хотели, – большие голубые глаза на маленьком измождённом лице женщины потеплели.