– К ноябрю, надеюсь, заживёт.

– Тогда на выставку приходи. Я в ноябре на Крымском Валу картины свои буду выставлять.

– Приду. Мы с Милой придём. Она большая поклонница изящного искусства и редкая ценительница живописи.

Людмила вытаращила глаза и состроила смешную гримасу удивления.

Закончив разговор, Люба облегчённо вздохнула:

­– Со школы не было навязчивых поклонников. Помнишь, как за мной Макаров из десятого «Б» ходил?

– Ещё как помню! Мы вокруг гастронома домой возвращались, чтобы тебе с ним не встретиться. Но Макаров был тупой и жирный, а художник хорош и, возможно, талантлив. А куда ты с ним собиралась?

– Куда-то в Подмосковье звал. В мастерскую своего друга мой портрет рисовать. Обещал изобразить меня в формате зимнего пейзажа.

– Жаль, что ты ногу вывихнула.

– Ни разу не жаль. В смысле, не жаль, что никуда не поехала. Я вообще забыла, что должна была с ним сегодня встречаться.

– Ты, кроме своего Миши, ни о ком не помнишь. Ну, это пройдёт.

– Мил, ты неисправима.

– Человек ради встречи с тобой приехал из Питера, тут голова должна закружиться, а тебе пофиг. Ты же такой не была.

– Мила, я уже не в том возрасте, чтобы от мужика голова кругом пошла. И думаю, что он не со мною встречаться приехал, а об выставке договариваться. Ему тоже не восемнадцать, чтобы подвиги во имя женщин совершать.

– Фу, какая ты циничная и неромантичная!

И тут снова заиграл телефон. Номер был незнакомый, но голос Люба узнала сразу.

– Здравствуйте, Любовь Александровна! Как себя чувствуете?

– Здравствуйте, Мирон! Уже лучше. Почти бегаю, спасибо Вам.

– За что спасибо-то?

– Если бы не Вы, неизвестно, как бы я в травмпункт добралась.

– Ну, мир не без добрых людей. Кто-нибудь, Любовь Александровна, проявил бы чуткость.

– Мирон, обращайтесь ко мне, пожалуйста, без отчества. А то я себя чувствую будто на работе.

Людмила с интересом наблюдала за подругой. Голос Любы стал тёплым, на губах появилась лёгкая улыбка.

– Это с кем же ты так нежно ворковала?

– Со своим спасителем. Я тебе говорила: незнакомый мужик, случайно рядом оказался, когда я споткнулась, и полдня на меня потратил.

– Чем занимается?

– Не знаю.

– А внешне как?

– Обычный. Но приятный, седоватый, голос спокойный.

– Понятно, – протянула Мила.

– Что тебе понятно?

– Что ты ещё не постарела, хоть и бубнишь про свои пятьдесят плюс.

– Да ну тебя! – фыркнула Люба, и подруги дружно рассмеялись.

Мирон звонил ежедневно, интересовался здоровьем Любы, и для неё эти звонки стали чем-то привычным. Она знала, что вечером должен позвонить новый знакомый, и это было почему-то приятно. Они обсуждали осеннюю погоду, последние телевизионные новости и, конечно, состояние Любиной ступни. Личных тем они избегали, и Люба не понимала, почему этот случайный прохожий ежедневно с ней беседует. Если бы он увидел в ней привлекательную женщину (чем черт не шутит – художник-красавец запал же на неё, и Василий, забыла отчество, по словам Костюка, про неё расспрашивал), если бы хотел романтики, то о встрече бы намекал. Может быть, он настолько одинок, что ему не с кем поговорить?

Этим же вопросом задавался Мирон Андреевич Ракитников. Он тоже не знал, почему каждый вечер звонит этой практически незнакомой женщине. Ничего особенного в их разговорах не было, но мягкий, словно журчащий женский голос было приятно слушать.

– Вам на улицу выходить когда разрешат? – поинтересовался Мирон.

Люба подумала, что ей сейчас предложат пойти вместе погулять, но она ошиблась: Мирон посоветовал быть осторожнее, поскольку тротуарная плитка, которой украшен весь центр, положена неровно, шатается, и из-за дождя и луж Люба может опять не заметить выбоину и оступиться. После чего Мирон попрощался, а Люба уже достаточно уверенно похромала на кухню, поставила чайник, включила телевизор и похвалила себя за то, что почти весь вечер не думает о Михаиле. Это была её главная задача последнего времени – ежеминутно не вспоминать мужа, не представлять его рядом с Махотиной,

Одновременно с Любой на другом конце города Мирон тоже отправился на кухню и тоже включил чайник. Он улыбнулся, вспомнив смешную фразу из ничего не значащего разговора со случайной знакомой Любовью Александровной, и тут же нахмурился, услышав, как хлопнула входная дверь: пришла Марина. Мирон знал, что через несколько минут она непременно зайдёт на кухню, поэтому он не стал дожидаться, пока закипит вода в чайнике, а достал из холодильника бутылку с кефиром и ушёл к себе в комнату, которую по привычке называл детской. Сын недавно женился, платил ипотеку за евродвушку в новостройке, а «детская» Никиты три года пустовала, пока Мирон её не занял.

Мирон пожалел, что ушёл с кухни: и чаю не попил, и от неприятного разговора уйти не удалось – ­через десять минуту Марина заглянула к нему:

­– Ты чего сидишь на сухомятке? Я же голубцов натушила. Погрел бы в микроволновке.

На Марине был полупрозрачный кружевной пеньюар, откровенно показывающий все соблазнительные изгибы красивого тела. Мирон понимал, что лукавый взгляд из-под наращённых ресниц, обнажённые холеные руки, пальцы с ярким маникюром и выглядывающая из кружев умопомрачительная грудь – всё для него, чтобы привлечь, прильнуть, чтобы вернуть. Но всё это не находило в нем ни малейшего отклика. Ни малейшего!

– Марина, завтра вечером риелтор подъедет, поэтому в спальне приберись. И надо будет в конце концов точно определиться, что мы хотим и во сколько нам это встанет.

– Я наше семейное гнездо разорять не собираюсь. И Никита согласие на размен не даст, я с ним говорила. У него тоже в этой квартире доля.

«Разорять семейное гнездо» – слова-то какие нашла! Мирон поморщился, но ничего не сказал. Уже много раз всё говорено-переговорено: и ругань, и злые и ехидные слова произносил, однако Марина твёрдо решила своих позиций не сдавать.

С отвращением вспоминал он недавнюю ночь, когда сквозь сон почувствовал рядом легкое дыхание, руки Марины умело прикасались к его телу, и оно наполнилось возбуждением. Мирон остро почувствовал, как член начал твердеть всё больше и больше, и ещё толком не проснувшись, он нащупал упругие соски и крепко прижал Марину, ощущая дрожь, бегущую по телу. Они стали целоваться, как два изголодавшихся по любовным ласкам человека. Он входил в неё сильными размашистыми толчками, ускорился, сопровождая каждое движение легким негромким стоном, а потом, когда их тела окончательно слились, застонал во весь голос, громко, облегченно и торжествующе, чувствуя, что взлетает куда-то, и она взлетает вместе с ним.

Утром было неловко перед бывшей женой и, главное, перед собой. Получилось, что ночью он дал понять, будто вернулись их былые отношения. И теперь Марина, не обращая внимания на его подчеркнутое безразличие, вела себя так, словно ничего не произошло в бывшей семье, да и бывшей женой Марина себя не считала: она официально не разведена и почти тридцать совместных лет просто так не зачеркнешь.

­– Мирош, а ты лев! Может, устроим себе на эти выходные постельный режим?

Мирон, не обращая внимания на заигрывания Марины, быстро собрался и отправился в хозяйственный магазин за врезным замком. Чтобы без выяснений отношений избежать подобных инцидентов, он решил запирать свою комнату на ночь. С недовольным лицом Мирон шёл по улице, стараясь подавить раздражение: до чего дожил – собрался вешать замок от женщины, будто он не мужик, а беспомощная девица, боящаяся оскорбления своей непорочности.

День выдался хмурым, шёл занудный дождь, прохожие спешили, зябко поднимая воротники, прячась под зонтами и капюшонами. Мирон медленно брёл, несмотря на холодные капли, бьющие по лицу, а впереди него так же неторопливо двигалась женщина, как будто не замечая непогоды. Незнакомка шла так медленно, что даже неспешащий Мирон почти поравнялся с ней, и в эту минуту женщина почти рухнула на мокрый асфальт. Мирон ринулся к ней, успев подхватить падающую. Он критически посмотрел на туфли незнакомки: на таких высоченных каблуках немудрено заскользить по мокрой крышке водопроводного люка, скрытого пожухлыми листьями.